PostHeaderIcon Часть 1 — 17

Вадим Нестеров. Люди, принесшие холод — 21

Через несколько дней кавалькада остановилась у озера Потсу, уже совсем рядом со столицей, до которой оставалось всего два дня пути. На этой дневке Ширгази пригласил к себе Бековича и поделился с ним сомнениями. Слишком уж большое посольство пришло от русских, и разместить их в одном месте будет слишком накладно для хивинцев. Столь непосильная ноша ляжет на жителей тяжким грузом – попробуй-ка, прокорми и обеспечь ночлегом несколько тысяч человек! Люди начнут роптать, могут начаться волнения – нехорошо получится, если дружба между Россией и Хивой начнется с кровопролития. Поэтому хан предложил разделить отряд Бековича на несколько частей и разместить их в окрестных с Хивой городах.

памятник1

Доводы хана показались Бековичу резонными, и он отправил Франкенбергу, остановившемуся в двух вестах от ханской ставки, приказание разделить отряд. Но вот беда – упрямый немец по-прежнему не доверял хивинцам и наотрез отказался исполнять приказание.

Три раза. Три раза скакал гонец к упрямому силезцу, и все три раза тот отказывался выполнять приказание. Наконец, взбешенный Бекович вызвал майора к себе, и пообещал здесь же, на месте предать Франкенберга военному суду и вздернуть на ближайшем дереве. Лишь тогда своенравный силезец сдался. Войско Бековича было разделено на пять частей, которые повели на постой присланные Ширгази эмиссары.

Не успели колонны скрыться из вида, как прозвучала команда «Ур!» — «Бей!». На кабардинца и его небольшой конвой, который даже не успел спешиться, набросились ханские нукеры, и через несколько минут все было кончено. Большинство конвойных хивинцы зарубили, и лишь самые смелые джигиты обзавелись пленными. Связали и Бековича с Самановым. А вскоре к ханской ставке стали подтягиваться довольные «провожатые» — одновременно с капитанским конвоем вырезали и все разделенное войско. Хитрый план, придуманный ханским казначеем Досим-Беем еще когда шел бой и свистела русская картечь, в итоге увенчался полным успехом.

Ходже Нефесу повезло – четыре сотни, в числе которых он оказался, «на постой» повели хивинцы, возглавляемые туркменом Юмутом. Во время резни его взял в плен хивинский воин Аганамет, на счастье Нефеса также оказавшийся его соплеменником. Аганамет, чтобы пленника не зарубили под горячую руку, быстро обвязал голову Нефеса платком на узбекский манер. А после того, как дело было кончено, увел за собой в ханский лагерь. На наше счастье, палатка Аганамета, куда бросили Ходжу-Нефеса, стояла неподалеку от ханского шатра.

Заваривший всю эту кашу туркмен, лежа на кошме со связанными руками, в щелку наблюдал, как из ханского шатра вывели Бековича, Саманова и офицера Кирьяка Экономова. Вот как он сам описывал случившееся: «Вывели из палатки господина князя Черкасского, и платье с него сняли, оставили в одной рубашке, и стоящего рубили саблей и отсекли ему голову». Та же участь ожидала и его спутников.

Отрубленную голову Бековича Ширгази отправил в подарок бухарскому хану — тот, правда, страшный подарок не принял со словами «А не людоед ли ваш хан?». Победоносное ханское войско потянулось в столицу, до которой было всего сто верст. В Хиву, которую Бекович так и не увидел.

Там триумфатор Ширгази поставил у Адарских ворот виселицы, на которых болтались безголовые чучела Бековича, Экономова и так не поймавшего фарт персидского князя Салманова – с несчастных сняли кожу и набили ее сухой травой. На главную  площадь уже сгоняли русских пленников для публичной казни, но «урусов» спас глава хивинских мусульман – айхун. Он не побоялся заявить упивающемуся победой хану, что русские были взяты в плен не в честном бою, а обманом и – что гораздо хуже – клятвопреступлением, ведь мир был заключен на Коране. «Не будем же увеличивать грехов новыми и бесполезными казнями» — предложил Ширгази айхун. Хан не решился идти против духовного лица, всем выжившим пленным сохранили жизнь, а шедших с Бековичем мусульман даже освободили – в том числе и братьев Бековича с их кабардинцами.

Ходжа-Нефес, хотя и слышал об амнистии для мусульман, не рискнул объявить о себе – слишком хорошо он помнил, как хан добивался его выдачи. Туркмену удалось через земляков найти двух поручителей, помнивших его с тех давних времен, когда Нефес водил в Хиву караваны от каспийского берега. Поручители гарантировали Аганамету, что пленник его – человек серьезный и выкуп за себя обязательно пришлет. Тайком выпущенный ночью из палатки, ходжа прокрался в дом к знакомому татарину Полату, взял у него лошадь, пообещав прислать плату вместе с выкупом, и еще до рассвета убрался из города.

К чести Нефеса, он не побоялся спроса грозного царя за свою так трагически закончившуюся затею. Гордый туркмен, едва избежавший смерти, опять испытывая судьбу, ехал по степи не в родные кочевья, а в так и не достроенную крепость «Святого Петра».

Рассказать русским, что войска Бековича больше нет.

 

Гурьевский казак, татарин Алтын Усейнов был отпущен вместе с другими мусульманами. Перед уходом он рискнул, пробрался к виселицам, и видел там, рядом со страшными чучелами, водруженные на пиках головы Салманова и Экономова. Но головы Бековича, как он честно рассказал на допросе, не приметил. Естественно – ее в то время уже везли в Бухару.

Казаку Федору Емельянову удалось ускользнуть еще во время резни.

Казак Михаил Белотелкин во время истребления своего отряда был ранен и потерял сознание. Очнувшись, он увидел, что лежит среди трупов. Белотелкин поднялся, и медленно побрел на север – в сторону Гурьева.

Эти четверо были единственными, кто вернулись в Астрахань из трехтысячного отряда князя Александра Бековича Черкасского. Из протоколов их допросов мы и знаем подробности этого страшного рейда.

Но первым о гибели отряда Бековича астраханскому градоначальнику сообщил ни кто иной, как уже известный нам «состоящий для особых поручений» калмык Бакша. Хитрый калмыцкий вождь Аюка по-прежнему не любил складывать все яйца в одну корзину, предпочитая подстраховаться со всех сторон.

 

***

 

Вот и вся история. Она, конечно, получилась неказистой и неправильной: ни тебе морали, ни отмщения злодею – не случайно ее уже мало кто помнит.

Главный вопрос, конечно – почему Бекович, опытный и осторожный командир, так глупо себя повел. Зачем погубил ни за грош не только свою буйну голову, но и всех своих людей. По этому поводу историки спорят не первое столетие, и выдвигают самые разные предположения – от сумасшествия до желания завоевать новые земли для себя, самому став ханом (именно в этом уверял Петра Ширгази). Если вас интересует мое мнение, то мне кажется, что главный мотив Бековича, объясняющий многие его странности – это страстное, непреодолимое желание выжить. Гордый кабардинец просто не хотел уходить с этой земли, потеряв все. Он отчаянно хотел переиграть заново потерпевшую фиаско жизнь, потому и вел себя так: цеплялся за малейшую возможность решить дело миром и вернуться назад живым. Как писал наш великий поэт – нетрудно обмануть того, кто сам обманываться рад.

Если бы Бекович только знал, что страшная буря на Каспийском море, в которой погибла вся его семья, закончилась абсолютно неправдоподобным, даже сказочным финалом. Такое бывает, иногда история строит сюжет, который иные театральные критики изругались бы за неправдоподобные драматургические ходы. Слушайте Княжецкую и не говорите, что не слышали: «Чудом остался в живых маленький сын Черкасского. Его выбросила волнами на отмель, где полуживого ребенка нашли рыбаки». Из этого вот зернышка и выросло впоследствии раскидистое дерево рода Бековичей-Черкасский, давшего России немало героев.

Повторюсь – если бы Бекович об этом только знал, все могло бы кончиться совершенно иначе. К несчастью, история сослагательного наклонения не терпит, и все кончилось так, как случилось.

Наша первая попытка проникновения в Среднюю Азию закончилась ничем – в самом прямом смысле слова. Ничего и никого она после себя не оставила. Да и никаких последствий, по большому счету, не имела. Разве что появилась казачья поговорка «пропал как Бекович», продержавшаяся в русском языке несколько столетий.

Отношения с Хивой были прерваны на много лет. Правда, через три года Ширгази попытался помириться и отправил в Петербург своего посланника по имени Вейс-Магомет, снабдив его богатыми подарками – обезьянкой и туркменским скакуном. Но Петр память имел хорошую и нрав тяжелый. Вместо посольских палат посольство в полном составе отправилось в казематы Петропавловской крепости, где Вейс-Магомет уже через несколько дней нечаянно помер. Остальные члены посольства, за единственным исключением, были посланы на вечную каторгу в Рогервик – ныне город Балтийск в Калининградской области. Единственный помилованный хивинец повез Ширгази грамоту от Петра, в которой тот требовал немедленно освободить пленных. Как свидетельствовал вернувшийся после пятилетнего хивинского плена яицкий казак Василий Иванов, Ширгази в бешенстве топтал грамоту ногами, а после «отдал играть малым ребятам[2]».

Но потом все как-то сладилось, месть местью, а государственные интересы государственными интересами. Дипломатические отношения были восстановлены, а уж приемники Петра забыли и о давних обидах, и уж тем более об амбициозных планах в сердце Азии.

Русских пленных в Хиве продали на невольничьих рынках и об их судьбе доходили только обрывочные сведения. Хивинцы, правда, рассказывали, что русские, принявшие ислам и взятые в личную гвардию Ширгази, через 11 лет, в 1728 году устроили заговор. Сговорившись с аральцами и другими степняками, они хотели учинить переворот, но дело не выгорело – еще до намеченного срока хана зарезали двое придворных евнухов-персов. При следствии всплыл и предыдущий заговор, но 80 гвардейцев сумели отбиться от палачей и заперлись в городской башне. Обреченные без пищи держали осаду две недели, ожидая обещанного удара степняков, но аральцы так и не пришли. Потрясенный стойкостью «урусов» новый хан пообещал им жизнь и бывшие гвардейцы сдались. Но это единственный известный эпизод. А так – пленные возвращались в год по чайной ложке, в основном казаки, конечно, а не «шведы». Кого-то отпустил домой добрый хозяин, кто-то сумел выкупиться, кого-то откупили родные… Но большинство так и осталось в Хиве навсегда.

Ничего не осталось и от заложенных Бековичем крепостей. Хотя Петр и велел своим указом «новопостроенную крепость при море Каспийском содержать как возможно, и оную не покидать», их обреченные строители, узнав о судьбе основных сил, бросили свои «твердыни» и ушли в Астрахань. Честно говоря, до сих пор жутковато читать донесение фон дер Вейде об устроенном в Красноводской крепости «офицерском собрании». На нем командиры обреченного гарнизона, уже отбив несколько атак осмелевших туркменских шаек, решали – помирать ли здесь, или все-таки попытаться выбраться, починив как-нибудь разбитые суда. «Сделав я обычайной совет со всеми штаб- и обер-офицеры, — писал полковник — что, конечно, быть здесь невозможно, и городы без дров, без воды и без земли не бывают. Подписались руками, чтоб, оставя оное место, отъехать в Астрахань, дабы последних людей не утратить, а ежели до весны быть, то и людей не осталось бы никаво в живых». Фон дер Вейде ничуть не преувеличивал – к тому времени красноводский гарнизон составляла горстка больных людей.

Из 2473 человек, оставленных Бековичем возводить новый форпост России в Красноводском заливе, в Астрахань вернулось только 300 с небольшим.

Про это тоже все забыли – никто не любит вспоминать о поражениях. Единственной памятью об этих двух тысячах русских могил на каспийском берегу остается обелиск, поставленный первым жертвам Большой игры их своеобразными «сменщиками» — бойцами знаменитого Красноводского отряда. Именно они, поквитавшиеся за отряды Бековича «белые рубахи», и поставили в 1871 году близ нынешнего туркменского поселка Кызал Су скромный памятник, написав на нем: «Красноводский отряд – сподвижникам Петра I». А на второй плите выбили незатейливое стихотворение:

В степи дикой и безмолвной

Вас, братья, мы нашли

И теплой молитвой

Ваш прах почли.

И это, повторюсь, единственный памятник людям Бековича на всей территории бывшего Союза. И вот как, к нашему стыду, он выглядит сейчас (кликабельно)[3].

Памятник 2Памятник3Памятник 4

Я уже заканчиваю, и рассказать мне осталось немного.

Поручик Кожин был вызван в Петербург и там взят под стражу за измену и дезертирство. Было назначено дознание, но и повиснув на дыбе, упрямый шкипер все твердил про измену Бековича, и про то, что никакого старого русла Аму-Дарьи не существует. Петр, уже узнавший про судьбу злосчастного отряда, допрос прервал, как утверждают источники, «из любопытства», и отправил Кожина обратно на Каспий – доказывать свои слова морскими исследованиями. Правда, наученный горьким опытом, приставил к своенравному поручику на сей раз уже морского офицера – князя Василия Урусова. Вдвоем они несколько лет и исследовали каспийский берег для нужд навигации российской. Правда, неожиданное прощение никак не улучшило кожиновского несносного характера. Его выходки угодили даже на страницы «Истории России с древнейших времен» великого нашего историка Сергея Соловьева, который писал: «Солдаты команды поручика Кожина подрались с солдатами полковника Селиванова; Кожин велел своим солдатам бить и рубить Селивановских солдат, и полковника вытащить из дому, дрались с обнаженными палашами, и порублено было два человека. Тот же Кожин ездил на святках славить в дома астраханских обывателей на верблюдах и на свиньях, приехал на свиньях и к бухарскому посланнику, который принял это себе за большое оскорбление».

В итоге Кожин закончил так, как, наверное, и должен был закончить – в 1719 году против него было назначено новое следствие. Оно тянулось почти три года, и в 1722 год поручик Кожин был разжалован и сослан в Сибирь. Там его след и теряется, он так и остался в нашей истории – с прочерками и в дате рождения, и в дате смерти, вынырнув невесть откуда на несколько лет, и канув бесследно в бескрайних сибирских просторах. Возможно, другому историку повезет больше чем мне, и в каком-нибудь сибирском архиве сыщутся документы, которые однажды расскажут нам – как же закончил свой земной путь неукротимый «не яко человек, но яко бестие».

Что же до посланного вместо него в Индию поручика Тевкелева, то о судьбе этого персонажа я здесь, пожалуй, умолчу. Не из-за незнания, а потому, что мы опять имеем дело с неправдоподобным вывертом судьбы. Дело в том, что чудом избежавший смерти Тевкелев и подхватит у Бековича эстафету Большой Игры, став одним из ведущих российских Игроков середины XVIII века. Одиссея этого молодого человека еще только начинается, и мы не раз встретимся с ним во второй половине этого тома.

Ну а пока попрощаемся с Бековичем и первой нашей попыткой сесть за доску Большой игры. Попыткой, лучшей эпитафией которой будет, наверное, случайно обнаруженное письмо. Вскоре после осуждения Кожина, в 1720 году, из плена выкупился некий Егор Хохляков, который и сообщил, что в Хиве появился странный человек, который много добра пленным сделал. И человек этот еще в прошлом году отправил письмо царю-императору с какими-то важными сведениями. Письмо принялись искать, вскоре обнаружилось, что его еще осенью прошлого года вывез из Хивы другой освобожденный пленник, некто Сербинов, вручивший его на родине казанскому губернатору. Губернатор же заявил, что немедля переслал важную депешу в канцелярию Сената. Там его, провалявшееся восемь месяцев и уже прочно похороненное под текучкой, и нашли.

В письме таинственный человек сообщал, что он армянин, зовут его Алексей Хомурадов, и вместе с ногайцем Табер Байном он был послан Бековичем на разведку в Бухару. Вот уже больше пяти лет они живут здесь, много чего разведали, нашли три золотых рудника и «серебряное место». Так же они нашли в Бухарском ханстве места, где разводят «кармазинных» (кошениль) и шелковых червей, а так же обнаружили месторождение селитры. Жаловался, что на последние его донесения никто не отвечает, и сетовал, что обстановка в ханстве тревожная, поэтому многое написать просто не может: «…много есть, что и не писал, ежели получитца, и я знаю, как управлять».

И в этом письме – вся Азия, где беспримерная жестокость с коварством, и беззаветная, беспричинная верность соседствуют так естественно, как будто одно есть продолжение другого. Наскоро завербованные Бековичем армянин с ногайцем не только не плюнули на задание, простившись со своим нанимателем, но и много лет рисковали жизнью, добывая важные, как им сказали, сведения, хотя о них давным-давно все просто забыли. Эти два забытых разведчика так и остались в истории этим случайным письмом — ответил ли им Петр, вернулись они в Астрахань или продолжили свои поиски в Азии – никому не известно.

Но именно это письмо для меня лучшее доказательство — семена уже брошены в земли, и рано или поздно взойдут. Хотим мы того, или нет, но Игра началась и мы в игре. Да, мы вчистую проиграли первый раунд, но выйти из Большой Игры, увы, нельзя. И Игра действительно вскоре продолжилась, правда, уже в другом регионе. С Каспийского направления, как и с дальневосточного после Албазина, Россия вынуждена была уйти на много десятилетий. Центр Игры сместился на сибирский фланг.

Вот туда и отправимся. К тому же мы совсем забыли о второй петровской экспедиции к городу Яркенду, отправленной из Тобольска. С нее и начнем…



[2] Цит. по Л. Усыскин. Cказ о том, как царь Петр в Индию хаживал. Электронная публикация — http://polit.ru/article/2011/03/12/piter/

[3] Фотографии взяты из ЖЖ 08196408 — http://08196408.livejournal.com/34867.html

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Комментарии (6) на “Часть 1 — 17”

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи