PostHeaderIcon Часть 1 — 20

Вадим Нестеров. Люди, принесшие холод — 24

Когда Цэрен-Дондоб закончил расчеты, он 21 февраля написал Бухгольцу письмо.

Мне кажется, из джунгарина Цэрен-Дондоба, родись он в другое время, получился бы неплохой шахматист или финансовый аналитик. Мыслил он, по крайней мере, строго логически. Вот и в этом письме он методично объясняет Бухгольцу сложившийся расклад. Дескать, ваш государь с нашим государем всегда жили в мире, «и торговали, и пословались». Все разрушило ваше стремление поставить город на нашей земле, хотя «и прежде сего русские люди езживали, и города не строивали». Это, мол, что касается высокой политики. Теперь — что касается нас с тобой:

Памятник Бухгольцу в Омске. Памятный знак «Держава», скульптор В. Трохимчук.

Памятник Бухгольцу в Омске. Памятный знак «Держава», скульптор В. Трохимчук.

«Я де буду жити кругом города и людей твоих никуда не пущу. Зиму зимовать и лето с весны и до осени со всем житьем буду жить здесь и воеваться, и запасы твои все издержатся, и будете голодны, и город де возьму. И буде де ты не будешь с войною, и ты де съезжай с места, и как прежь сего жили, так будем и ныне жить и торговаться, и станем жить в совете и в любви, ежели с места съедешь. И будет де ты войною будешь, и ты де против сего письма дай отповедь[2]».

Как видите, Цэрен-Дондоб абсолютно не агрессивен, он не угрожает, не жаждет крови, не пугает и не рвется отомстить. Он честен и играет с открытыми картами: пока ваш город стоит, я уйти не могу. Бросайте город и уходите – тебе даже пробиваться боем через мое войско не придется. Мы вас пропустим, я зла не держу и никого из вас не трону. А вот если останешься в городе, «войной будешь»…

Да, блицкрига не получилось, но в долгой партии основные козыри у меня. Да, я не могу взять вашу крепость, но я на своей земле и могу держать осаду сколько угодно. Да, порох страшная штука, и у тебя его много, но однажды он все-таки закончится. Время, это флегматичное и равнодушное чудовище, чует свою жвачку методично и неумолимо, оно никуда не торопится, но и никогда не останавливается, и рано или поздно перемелет в муку все. К тому же пушки нельзя есть, а мука скоро станет для вас важнее пороха. После полугодовой осады голод убьет вас вернее, чем стрелы и пули моих джигитов. Единственная ваша надежда – на подмогу, но поверь: я позабочусь о том, чтобы ни одна мышь из крепости не выбралась и мимо моего охранения не проскользнула.

Таков расклад, орсин[3]. Не твой расклад, согласись. Можешь ли ты что-нибудь возразить?

А возразить Бухгольцу, собственно, было и нечего. Прав был раскосый номад, кругом прав. Да, их героизм той страшной ночью сильно изменил расклад и во многом уровнял шансы. Но по большому счету, они просто свели катастрофическое положение к очень хреновому. Не более того. И если бы это была разборка одного вождя лихих ребят с другим предводителем записных удальцов, Бухгольц бы, как умный человек и опытный вояка, конечно принял бы предложение умного человека и опытного воина Цэрен-Дондоба. Тот и впрямь не только точно описал ситуацию, но и предложил хорошие условия – Бухгольц мой выйти из игры без потери чести и репутации; геройски отбившись, уйти со всеми людьми и скарбом. По большому счету – боевая ничья, и противники расстаются со взаимным уважением.

Но в том-то и проблема, что это не было нечаянным столкновением в степи двух атаманов. Это была политика, и Бухгольца вела вперед царская воля, полностью исключавшая обоюдоустаивающий вариант. Надо было оставаться и играть партию до конца. С очень невеликими шансами.

Единственным (и весьма слабеньким) козырем Бухгольца было отправленное царю письмо с просьбой о подмоге – письмо, о котором джунгары не знали. Поэтому прежде всего, по-хорошему, надо кровь из носу отправить человечка князю Гагарину чтобы доложить об изменившейся обстановке. Калмык, по всему видать, мужик умный, и можно не сомневаться, обложит их по всем правилам, как лису в норе, у каждой дырки по трех собак поставит. Но да и он, Бухгольц, не вчера родился и не пальцем делался. В общем, играем, ойрат.

Играем.

Письмо, отправленное Бухгольцом в ответ на депешу Цэрен-Дондоба, подводило черту, и практически обессмысливало дальнейшие переговоры. Бухгольц ответил так, чтобы не пришлось переспрашивать, ответил резко, но так же честно вскрыв карты. Он писал, что по приказу Его Императорского Величества прислан построить не только эту, но и другие крепости. Что «земля эта всегда Российскому государству была подвластна». Что крепости эти ставятся только для поиска рудокопных мест, так что беспокоится ойратам не о чем, ничего им от того не будет, окромя пользы для торговли. Наконец, угроз он отродясь не боялся, а припасов у него по любому хватит до подхода из Тобольска подкрепления, которое он запросил еще два месяца назад.

Вот тогда, джунгар, ты и поймешь, каково противиться намерениям Его Императорского Величества. Поэтому мой тебе совет — уходить лучше тебе. «Ибо отступ твой будет единое средство к восстановлению тишины, мира и прочего».

По сути, Цэрен спрашивал только одно – да или нет? Бухгольц ответил нет.

Что ж, не договорились, значит. Играем дальше…

Поначалу Бухгольцу свезло – он все-таки прикупил козыря. Не сильно большого, но тем не менее… Как и предполагал немец, обложил запершихся в крепости джунгарин умело. Грамотно обложил – не то что человечка сквозь охранение протолкнуть, лезвие ножа не просунешь. Ойраты взяли крепость в кольцо, стояли по обеим сторонам реки, а еще стоявший на реке лед облегчал им взаимодействие. Лед этот и надоумил Бухгольца на хитрую придумку. Как только Иртыш надумал вскрываться, русские ночью затащили на лед лодку, положили в нее двух человек (Бухгольц самолично отобрал из тех, что огрехов не делают), и завалили лодку битым льдом. Когда ледоход пошел, ойратские караулы не обратили на странную льдину никакого внимания. Миновав стражу, промерзшие до костей посланцы спустили лодку на воду и довольно быстро, благо плыть было по течению, добрались до Тобольска, к князю Гагарину.

А тем временем оставшиеся в крепости держали оборону, и каждый день гадали – успеют гонцы или нет, доберутся или канут в диком Иртыше.

Ответ они получили довольно скоро – в тот злосчастный день джунгары сначала подняли дикий шум, явно привлекая внимание осажденных, а потом долго – бесконечно долго, как казалось Бухгольцу – гнали перед крепостью вереницу русских пленных. Князь Гагарин, к несчастью, опять захотел выслужиться, и едва получив сообщение с просьбой о подкреплении, отправил его практически сразу, задолго до прибытия гонцов Бухгольца. Семьсот человек, плюс телеги с товарами для строительства и торговли, плюс двадцать пять тысяч рублей казенных денег, отправленных бойцам в счет жалования – все это взяли джунгары за пятьдесят две версты от Ямышевской крепости, неподалеку от местечка Коряков Яр. И хотя русские отчаянно дрались целый день, силы были слишком неравны, да и офицеров в подкреплении было всего двое: капитан да поручик.

Это был шах и мат. Теперь спасения можно было не ждать. Бухгольц за несколько месяцев сидения в Тобольске отлично усвоил нехитрую местную истину – главная беда Сибири в малолюдье. И если Гагарин уже отправил подкрепление, то на новое можно не надеяться. Даже если тайные гонцы доберутся благополучно, еще один отряд губернатор соберет не раньше, чем через полгода, когда в Тобольск доберутся последние резервы, из совсем уж дальних гарнизонов. Так оно и случилось в действительности – на сообщение гонцов Гагарин мог лишь развести руками. Некого посылать на выручку.

Просто – некого.

Единственное, что мог сделать Гагарин – так это отправить к джунгарам посольство и попытаться переубедить хана. Во главе посольства были поставлены казачий сотник из Тары Василий Чередов (явный родственник Ивана Чередова, возглавлявшего предыдущие посольство) и тобольский сын боярский (на всякий случай — это не родственная связь, а официальное дворянское звание) Тимофей Етигер. Послы по дороге прошли мимо Ямышевской крепости, но Цэрен-Дондоб никаких препятствий посольству не чинил, наоборот – дал им охрану до самой ханской ставки. Правда, толку все равно никакого не вышло – сотник с сыном боярским «нашли контайшу так на русских озлобленного, что ни о каком представлении и слышать не хотел». Посольство, по сути, оказалось в плену, и, хотя и пользовалось гостевым содержанием и официальным статусом, вынуждено было прожить в Джунгарии целых пять лет, лишь тогда хан Цэван-Рабдан позволил им выехать на Родину. В общем, и попытка решить конфликт дипломатическим путем потерпела фиаско.

Беда, как говорится, одна не приходит. Я до сих пор помню, как мой дядька Павел, знавший войну не понаслышке (всю войну в полковой разведке, был в плену, бежал) однажды на полном серьезе доказывал мне, совсем еще мелкому пацану, что вши у человека заводятся от отчаяния. «Если ты в порядке, то и к тебе ничего не пристанет, – говорил он. – а вот ели духом упал, то тут к тебе всякая дрянь и начинает липнуть!». Так случилось и с отрядом Бухгольца. В осажденной крепости завелась неведомая хворь. Неведомая, но смертельная. По телу человеку высыпали чирьи, вроде как при моровой язве, но другого вида, и человек через пару дней помирал. Сейчас врачи считают, что это одно из первых фиксированных свидетельств о сибирской язве, которую тогда русские просто не знали. Лишь когда болезнь появилась в Таре, ближайшем к Ямышеской крепости русском городе, обнаружили какой-никакой, но способ бороться с этой напастью – чирьи по диаметру прокалывали иглой, кровь высасывали, а к язве прикладывали тертый табак. Но у Бухгольца в отряде не было ни лекаря, ни лекарств, поэтому мор выкашивал осажденных с пугающей быстротой – в день умирало по двадцать-тридцать человек.

Лишь когда из трехтысячного отряда осталось не более 700 человек, большая часть которых была больна, упрямый немец сдался. Крепость была срыта до основания, амбары и казармы разобраны, а оставшиеся в живых со всем воинским запасом погрузились на восемнадцать дощатников (остальные сожгли за ненадобностью) и 28 апреля отплыли вниз по Иртышу.

Джунгары уходящих русских не тронули – не то заразиться боялись, не то Цэрен-Дондоб упрямо следовал своему обещанию, пусть и отринутому противником. Ойрат даже отпустил с Бухгольцом двух пленных, прислав их на берег к отплытию: шедшего с подкреплением священника и следовавшего при государевой казне комиссара.

Цэрен, привстав на стременах, долго смотрел, как навсегда уходит самый серьезный, наверное, из его врагов. Провожал взглядом, пока последний дощатник не скрылся за поворотом извилистого Иртыша. И лишь потом повел свое войско на юг, где опять разгоралась война с Китаем.

Вот, собственно, и вся история о второй экспедиции за яркендским золотом. Экспедиции, которая закончилась практически так же бесплодно, как и первая. Почти, но не совсем. Если войско Бековича кануло в хивинских песках бесследно, растворилась в них без остатка, то отряд Бухгольца оставил о себе память, которая стоит до сих пор.

Остатки отряда Бухгольц высадил в устье реки Оми, встал здесь лагерем, и отправил гонцов к Гагарину, объявив о своем поражении и присовокупив к неприятному известию неожиданное предложение. Немногочисленные местные русские и барабинские татары нажаловались подполковнику на частые набеги джунгар и казахов, вот Бухгольц, дабы пресечь эти безобразия, и предложил губернатору поставить здесь русскую крепость, благо и место удобное. Губернатор быстро смекнул, что Бухгольц закладкой новой крепости, пусть и на другом месте, пытается подсластить пилюлю царю, поэтому предложение не только принял, но даже отправил в помощь измотанным боями и болезнями бойцам собранное подкрепление – тысячу триста рекрутов. Постройкой крепости руководил все тот же выживший шведской артиллерии поручик Каландер.

Так в России появился город Омск, а обрусевший немец Иван Бухгольц стал его основателем.

Задержался он в будущем Омске, впрочем, недолго. По поводу гибели экспедиции было заведено дело, и подполковника вызвали в столицу. Иван Дмитриевич сдал дела прибывшему вместе с ним майору Ивану Вельяминову-Зернову, и отбыл в Петербург, где и появился 2 сентября 1717 года.

Известно, что в январе 1719 года он давал отчет о своей экспедиции Сенату, вероятно, был полностью оправдан, потому что уже в 1724 году мы вновь встречаем его в Сибири, на китайской границе, но уже в чине полковника. Все, закончилась его служба в столице близь царя – слишком уж ценны всегда были специалисты по Азии, чтобы держать их в столице. Обычная история, надо сказать – если уж человек ввязывался в Большую игру, выйти из нее всегда было довольно сложно. Так и наш Иван Дмитриевич – всю оставшуюся жизнь он работал на китайском направлении, сделал там очень много (поэтому, возможно, мы с ним еще и встретимся в нашем повествовании). Ушел в отставку Бухгольц в генеральском чине и довольно в очень пожилом возрасте. Вновь назначенный сибирский вице-губернатор Ланг так и писал в своем рапорте в 1740 году: «Бригадир и селенгинский комендант Бухгольц, который, яко древен и в ногах болезнь имеет, того ради его, Бухгольца, оттуда возвратить, а туда здорового человека его же характера послать».

Вряд ли он часто вспоминал о своей первой сибирской экспедиции, пусть ее результатом и стало появление одного из главных сибирских городов. Но экспедиция Бухгольца, как выяснилось, оказала услугу не только России, но и Джунгарии. Помните прогнанных перед Ямышевой крепостью русских пленных из отправленного подкрепления? В этой бесконечной веренице шагал и шведский пленный сержант Иоганн Ренат. Этому дважды пленному предстояло навсегда вписать свое имя в недолгую историю государства под названием Джунгария…



[2] Цит. по Миллер Г.Ф. История Сибири. М.: Вост. лит. 2005 г. Т. III стр. 485

[3] русский (калм.)

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Комментарии (2) на “Часть 1 — 20”

  • «Да, их героизм той страшной ночью сильно изменил расклад и во многом уровнял шансы. Но по большому счету, они просто свели катастрофическое положение к очень хреновому. Не более того.» — Так всё-таки «уровнял шансы» – или «просто свёл…»?

    «а вот ели духом упал» – если.

    «и довольно в очень пожилом возрасте» — довольно или очень.

  • «…и довольно в очень пожилом возрасте.»

    Стилистически выглядит не очень – стоит оставить просто«…и в очень пожилом возрасте.»

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи