PostHeaderIcon Часть 1 — 24

Вадим Нестеров. Люди, принесшие холод — 27

Некоторые из моих читателей, наверное, уже устали слушать про экспедиции и походы. Ты вообще о чем? — думают они. – Большая игра, как всем известно, это схватка разведок. Где у тебя хоть один разведчик?

Извольте. Хотите про разведчика – будет вам разведчик, тем более, что я сам давно хотел рассказать про то, как попадают люди в Большую Игру. Правда, для этого нам придется вернуться из Сибири обратно на Волгу, к калмыкам.

Нефёд Кудрявцев. Неизвестный художник. 1740‑е.

Нефёд Кудрявцев. Неизвестный художник. 1740‑е.

Помните служащего коллегий Иностранных дел Василия Бакунина, помогавшего Ренату транскрибировать джунгарские названия на карте? Вот о нем и пойдет речь.

***

Что делать, если родился ты в семье небогатых ярославских дворян, переселенных князем Голицыным на службу в Царицын? Здесь, на российском пограничье, живет уже три поколения твоей семьи, и судьба твоя была определена много заранее твоего рождения. Есть такое слово – династия, и службу свою Бакунины передавали от отца к сыну. А службу дед выбрал странную, непривычную для русских дворян — все Бакунины с малых лет работали с калмыками. Зюнгорский язык гортанный эти природные русаки учили с рождения, и говорили на нем не хуже, чем на родном. Еще дед нашего героя, сын боярский Иван Бакунин, при втором Романове, Алексее Тишайшем попал в летописи, отправившись по приказу царицынского воеводы Траханиотова для переговоров с калмыцким тайшей Солом-Цереном. Отец, Михаил Иванович Бакунин, не раз ездил из Царицина в Паншин городок для разбора ссор между калмыками и донскими казаками. Батя нрава был крепкого, характер имел твердый и неуступчивый, и споры судил по совести и справедливости, не боясь крутого казачьего нрава. За что знаменитый атаман Минаев, отчаявшись договориться со своевольным судьей самолично, писал на него кляузные цидулки аж самому князю Голицыну. Тот, однако не дурак был, потому складывал кляузы в долгий ящик — князь людей своих знал, а Михайлу Бакунина за службу честную всегда отличал, почему тот и дослужился, несмотря на свою худородность, до должности коменданта Царицина.

Вот и нашего героя, которого звали простым именем Василий Михайлович, к работе в степных улусах готовили с малолетства. Службу он начал, как часто тогда (да и сейчас) случалось, при папеньке – отец если что, и прикроет, и ошибки, по молодости и глупости напортаченные, поправит втихую. Однако выпорхнуть из-под родительского крыла Василию пришлось довольно рано – уже в 20-летнем возрасте Бакунин-младший отправляется из родного Царицина в Астрахань. Там первый астраханский губернатор Артемий Волынский поставил прибывшего в его распоряжение дворянина Василия Бакунина на должность переводчика. Так началась самостоятельная жизнь и самостоятельная карьера.

Что делать, если тебе 20 лет, и ты служишь на невзрачной и малозначимой должности? Ведь что это за работа, если честно – переводчик? Ерунда какая-то, а не работа. Сначала много лет ночами не спишь, язык зубришь, а потом работаешь если не в услужении, то близко к тому. Переводчик, конечно, не половой в трактире, но явно ему близкая родня. Суть работы та же – прислуживать другим людям. У тебя даже своего голоса нет – чужими словами и мыслями разговариваешь. А что делать, если чувствуешь, что на большее способен?

На другую должность пойти? А что ты умеешь, кроме как калмыцкий язык понимать? Да и протекция для этого нужна, а у тебя ни влиятельных покровителей, ни знатных родственников. Одна родная душа на этом свете — папенька, но и тот далеко. Да и уповать на него глупо: это он в Царицыне еще что-то может, а в Астрахани Бакунин-старший – никто и звать никак. А тебе всего двадцать, душа пока не поизносилась, и мечты – пусть глупые мечты — о чем-то большем что ни день, то лезут в голову?

Ответ единственный – действовать. Служить. Служить так, чтобы поняли – пусть Васька Бакунин и худороден, но толк от него делу изрядный выходит. Так наш Василий и служил – с тщанием и рвением.

Вот только старательных на службе царской много. Каждому, небось, хочется в чины выбиться, с угла съемного съехать, да жалование получать не нынешнее, копеечное. А тут еще и семья– женился Василий, как и все в роду Бакуниных, рано. Глава семейства теперь. А толку-то? Одним усердием ничего не добьешься. Усердных на Руси много, даже толковых хватает, а вот незаменимых, штучных не хватает всегда. Вот коли станешь таким, то не ты уже вакансию искать будешь, а за тобой большие люди бегать начнут, умасливать и уговаривать. Вот только в одночасье штучным специалистом не станешь. Тут фарт нужен, какой-то толчок изначальный. Проявить себя надо, совершить что-то эдакое, чтобы даже большие люди на тебя внимание обратили, и отложили где-то у себя в голове мыслишку – есть, мол, в Астрахани такой толковый переводчик. Вдруг да и сложатся обстоятельства так, что пригодится большому человеку эта мыслишка?

Папенька много раз говорил – судьба каждому шанс дает. Всем, до единого. Вот только добрая половина по глупости своей его даже и не заметит, другие по лености упустят, третьи сробеют и судьбу на карту поставить побоятся – вот и получается, что шансом своим хорошо если один из десяти воспользуется.

Дело свое Василий знал хорошо – спасибо папенькиным кулакам за науку, язык зюнгорский в него да брата Ивана вбил на совесть. По-калмыцки Бакунин-младший говорил бегло, и не только говорил — заяпандитскую письменность, которую и из природных-то калмыков мало кто знает, превзошел. Мог и с писаного переводить, и самому написать что надо. Таких специалистов даже в Астрахани, где зюнгоры на каждом углу, немного было. Начальство усердного переводчика хвалило, но и только – да и то, как хвалило? Так… мимоходом. А Василий на редкое начальственное «Ну что, молодца…» лишь кланялся, благодарил, да служил еще усерднее. И ждал, ждал шанса.

Шанс ему выпал через два года, и, как это часто бывает, на войне. Точнее говоря — во время петровского Персидского похода 1722 года. Тогда, по указанию Петра, старому хану Аюке было велено отправить в помощь русскому войску 7-тысячную группировку своих воинов, причем исключительно калмыков. Никаких подчиненных калмыкам татар! Война будет вестись против магометан, а татары в боях против единоверцев слишком ненадежны.

«Куратором» над калмыками от русского войска был поставлен гвардии поручик Нефед Кудрявцев, а переводчиком к нему отряжен наш герой, Василий Бакунин. Гвардейский поручик и молодой амбициозный переводчик, судя по всему, быстро сошлись. Оба они были людьми одного типа – неглупыми служаками, не собирающимися прозябать на нынешних незначительных должностях. Вскоре поручик доверял своему толмачу уже настолько, что поручил ему первое серьезное задание. Дело в том, что Нефед Никитич необходимостью постоянно находиться среди калмыков сильно тяготился – ну что это за компания, в самом деле. Народ дикий, странный, да еще и по-русски никто ни бум-бум. Ни байки в дороге потравить, ни посидеть за стаканчиком вечером. А параллельно калмыцкому войску туда же, к Тереку, идут драгунские полки бригадира Шамордина, и среди драгун у поручика было немало приятелей. Вот он и решил переход от Волги до Терека сделать с драгунами, оставив у калмыков толкового переводчика с небольшой командой саратовских казаков. Все равно боевые действия еще не начались, и делать русским у калмыков решительно нечего. Куда идти – калмыки знают, на коне ездить и сами умеют, а присмотреть, если что, и переводчик присмотрит – парень явно не дурак и дров не наломает.

Если бы! Уже на подходе к Тереку, когда начались земли гребенского казачества, к поручику прискакал на взмыленной лошади один из саратовских казаков, ушедших с калмыками. Прискакал с сенсационной новостью – переводчик шпиона поймал! Настоящего!!! Надо навстречу калмыкам ехать, а то зюнгоры на Бакунина волками смотрят, а людей при нем – раз, два, и обчелся. Как бы до беды не дошло!

Поручик только охнул, и лично поскакал с отрядом драгун разбираться – что же там такого натворил инциативный толмач?

А произошло вот что. С самого начала Бакунину не нравился один калмык из окружения Бату[2]. Точнее – не нравился его говор. Вроде бы и одет как калмык, и Бату его привечает, и говорит по-калмыцки правильно, а выговор странный. К несчастью калмыков, Василий Михайлович слишком хорошо знал их язык, на порядок лучше обычных русских переводчиков – вот и уловил в речи странного калмыка тюркский акцент. А когда, выйдя ночью по нужде, услышал случайно, как странный калмык говорит с кем-то на тюркском языке как природный татарин, сразу понял – вот он, шанс! Дождался. Не стал бы обычный татарин в калмыцкое платье рядиться и язык свой скрывать.

Что делать? Он здесь один с десятком казаков среди многих тысяч воинов Аюки. Ждать Терека и встречи с русским войском? Но кто его знает – поверит ли ему поручик Курдрявцев… Да даже если поверит – тогда вся слава уже поручику достанется. Значит… Значит, надо рисковать.

Ранним утром в юрту, где накануне выхода в путь Бату завтракал со своми зайсанами и прочими приближенными, вошел русский переводчик с десятью вооруженными казаками. Поклонился учтиво, горделиво выпрямился и чеканным голосом на великолепном калмыцком языке заявил, что именем Императора Всероссийского Петра Алексеевича, чью священную особу он, дворянин Василий Бакунин, здесь представляет, арестовывает этого человека – и указал на странного калмыка. Тут же от группы отделились два казака и взяли подозрительного под локти.

Бату лицом закаменел, зубами скрипнул, но смолчал – не рискнул идти против Белого Царя. Людскую натуру он, как любой властитель, понимал неплохо, а при взгляде на бледное лицо переводчика было ясно – такой пойдет до конца. Не робкого десятка оказался толмач, хоть и штатская штрафирка, а не воин.

Не робкого… Кто бы знал, сколько страху натерпелся толмач в следующие несколько переходов – а ну как не стерпят калмыки унижения и вырежут их всех ночью как овец. Хоть его малая команда караул несла круглосуточно – чем они им помешают? Одно только их бережет, одно не дает порваться ниточкам их жизней – имя великого Белого Царя. Отпустило только, когда взбешенный поручик с драгунами прискакал – все, значит, довели лазутчика.

Правда, потом новый страх пришел – а ну как зазря он все затеял, и на допросе выяснится, что вины на пленном – какая-нибудь сущая чепуха? Вдруг это не шанс был, а так, обманка блеснула? Что тогда?

В малом городке гребенских казаков Курдюкове они «кололи» шпиона втроем – он, поручик Кудрявцев и бригадир Шамордин. Даже конвоиров из избы выгнали – мало ли какое дело государево при расспросах выплывет? Лишние уши ни к чему. Допрашивали в тот суровый век немного по-другому, чем сейчас, и пыточный инструмент никогда без дела не ржавел. Поэтому вскоре «калмык» сломался, и выложил все как на духу.

Но прежде – одно замечание. Вам нужно понимать одну вещь: когда я говорю, что калмыки были российскими подданными, ради бога, не воспринимайте это слово в его сегодняшнем значении, не отожествляйте тогдашних калмыков с сегодняшними. Тогдашние связи новорожденной Российской империи с людьми хана Аюки больше всего напоминали средневековые отношения сюзерена с вассалом. Калмыки были практически полностью самостоятельным если не государством, то народом – обладали всеми правами суверенитета вплоть до проведения собственной внешней политики, приема послов соседних государств и объявления войны. Все их «подданство» ограничивалось обязательством выставлять определенное количество воинов, если сюзерен начинает войну (как сейчас, в Персидском походе) и правом просить подобной же помощи у русских при собственных неурядицах.

Вот эта «внешнеполитическая самостоятельность» и сыграла свою негативную роль в данном случае. Затеянный Петром поход на Кавказ был нужен Аюке как рыбе зонтик. Он только-только замирился с тамошними владыками, а тут опять иди, пускай мусульманам кровь. Кровь пустить дело, конечно, недолгое, вот только не забудут они этого никогда. Тамошние «воины Аллаха» злопамятные. И тогда Аюка решил заняться тем, что сегодня именуется «саботажем».

Как показал пойманный Бакуниным шпион – родился он природным ногайцем, ногайцем и остался, просто по-калмыцки говорит хорошо, затем и был отправлен на это задание. Зовут его Хаз Мамбет, и именно через него Бату по приказу хана Аюки должен был после Терека передать планы русских уже известному нам ногайскому вождю Бахты-Гирею, он же – Безумный Султан. Естественно, чтобы ногайцы успели подготовиться к приходу императорской армии.

Дело выплывало серьезное, поэтому шпиона Хаз Мамбета переправили в Терскую крепость, откуда он и ушел потом в каторжные работы.

А на ловкого переводчика все стали смотреть совсем по-другому. К тому же в том походе он успел отличиться еще несколько раз.

Калмыки про прозорливого «орсина» тоже много судачили, у степных народов любая мелкая новость разлетается стаей воробьев, не то что подобная сенсация. Бакунин, проживая по-прежнему среди калмыков, не раз ловил на себе изучающе-уважительные взгляды, поэтому даже не особо удивился, когда уже после переправы через Терек получил записку. Той же ночью он встретился тайно с каким-то калмыком, так и не показавшим своего лица. Лица-то он не показал, а вот вещи рассказал очень интересные. Накануне калмыки получили приказ идти воевать кумыков, и, по словам незнакомца, один из зайсанов Бату, Яман, тут же отправил своего человечка к кумыцкому владельцу Солтан Мамуту. Человечек тот должен объявить кумыкам, чтобы те бежали, куда только можно. А калмыки, чтобы дать своим противникам время спрятаться, на последнем переход в сорок верст до села Эндери будут нарочно двигаться медленно. У него же, объяснил незнакомец, к кумыкам личные счеты, и он не собирается упускать возможность пустить им кровь, для чего и высвистал переводчика на эту ночную встречу.

Бакунин ласточкой полетел к Кудрявцеву, и новые друзья весь последний переход подгоняли калмыков как могли. Те, конечно, слушались плохо, поэтому в дело пошел план номер два. Вечером поручик, несмотря на наступавшую темноту, объявил, что ночевки не будет, они пойдут вперед и ударят по кумыкам с ходу. Сражение состоялось на утренней заре и простые калмыки потом даже радовались, что их планы были раскрыты – настолько богатую добычу они взяли у не успевших отогнать скот кумыков.

После того сражения Бакунину удалось осуществить и еще один давно задуманный план. Он давно подозревал, что Аюка царский приказ о посылке семи тысяч бойцов проигнорировал, и отправил куда меньшее количество войск – но как это проверить? Как посчитать эту рассеянную по степи орду?

А вот так. После сражения при Эндери поручик, наученный Бакуниным, объявил, что за победу хочет авансом выдать калмыкам часть обещанного жалования. Вот только выдачу организовали особым образом – драгунская рота была выставлена цепью, в середине же было оставлено узкое пустое место, своеобразные ворота. Через них-то и должны были по одному проезжать калмыки, чтобы получить заветный рублевик. А чтобы ушлые хитрованы, которых в любой армии мира как тараканов, не могли объехать цепь степью и явиться за рублем вторично, к флангам драгунской цепи были отправлены казачьи команды. Сам же переводчик стоял неподалеку от ворот и внимательнейшим образом считал.

Калмыков вместо семи тысяч оказалось 3727 человек, о чем тем же вечером поручик и отписал тайному кабинет-секретарю Макарову для передачи этих сведений Его Императорскому Величеству. Тут уже начиналась высокая политика, которая не нашего ума дела, пусть царь Петр сам с Аюкой разбирается.

В общем, поход переводчик Бакунин заканчивал совершенно с другой репутацией. О неожиданных талантах, проявленных лингвистической ученой крысой, конечно же, многократно было доложено куда следует. Слово замолвил и бригадир Шамордин, и, разумеется, самые наилучшие аттестации переводчику выдал гвардии поручик Кудрявцев. А поручик, хоть и невысокого звания был, но хорошего рода, других в гвардии не держат. Кудрявцевы были столбовыми дворянами, имели очень хорошие связи при дворе, а сам Нефед Никитич к тому же являлся одним из богатейших землевладельцев Казанско-Симбирского края.

Кстати, с гвардии поручиком Нефедом Кудрявцевым мы больше не увидимся на страницах этой книги, поэтому скажу несколько слов о его дальнейшей судьбе. Все его честолюбивые планы вполне себе осущестились – он дослужился до генерал-майора, был вице-губернатором Казани, стал тестем знаменитого Татищева, и к тому же прожил почти сто лет. Уже во времена Екатерины Второй, практически в другую эпоху, 98-летний Нефед Кудрявцев во время пугачевского восстания отказался при приближении войска самозванца бежать из Казани вместе с другими дворянами. Вместо этого он потребовал перенести его в церковь, заявив, что хочет попробовать вразумить бунтовщиков. Сожжен в церкви пугачевцами.

Что же до нашего героя, то после Персидского похода карьера переводчика Василия Бакунина закончилась.

Началась карьера полевого агента Василия Бакунина.

 

(Продолжение приключений нашего толмача – в следующем выпуске)



[2] Бату Чакдоржапов – внук хана Аюки, которому всесильный глава калмыков поручил возглавить войско в Персидском походе.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Комментарии (2) на “Часть 1 — 24”

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи