PostHeaderIcon Часть 1 — 25

(Извините, хотел выложить кусок на выходных, но дома были траблы с интернетом. Выкладываю сейчас, на этой неделе будет еще один кусок)

Вадим Нестеров. Люди, принесшие холод — 28

Сегодня у многих людей несколько искаженное представление о дворянской жизни. Она представляется примерно как в песне: «балы, красавицы, лакеи, юнкера…». Ну, в самом крайнем случае – безделье в собственном поместье с французским романом в руках и варка вишневого варенья в медном тазу.

Александр Поваев. Портрет хана Аюки. 2006 г.

Александр Поваев. Портрет хана Аюки. 2006 г.

Меж тем, по крайней мере, в восемнадцатом столетии, главным занятием дворянина, основой его жизни была служба – чаще всего военная, реже гражданская. Дворянин служить был обязан, обойтись без этого было нельзя – это была плата за все дворянские привилегии. Грубо говоря, повестку в армию они получали во время и по праву рождения, и «откосить» удавалось очень немногим. Служба перестала быть обязательной только при Екатерине, которая своей знаменитой «Жалованной грамотой дворянству» 1785 года наконец-то освободила это сословие.

Но тогда до этого было еще далеко, поэтому наш Василий Михайлович служил, служил безропотно и с усердием.

Служба ему досталась не из легких. В то время как его коллеги по гражданской службе сидели в теплых присутствиях, он мотался по калмыцким улусам и пропадал там месяцами. Вместо конторских столов, скрипа перьев, редких начальственных окриков, да теплой печки в углу – лошадь под седлом, ночевки в степи, кислый запах кожи, да долгие разговоры с самыми разными людьми. Каркающая речь, гавкающий хохот, сальные волосы, скрип зубов да каждодневное, истрепывающее нервы в лохмотья ожидание – когда же меня зарежут?

Формально ничего не изменилось – как был дворянин Василий Бакунин переводчиком, так и остался. Вот только помимо официальной и всем известной жизни появилось у него после Персидского похода жизнь тайная, скрытая от всех. Основная его задача была теперь не переводить калмыцкие письма и не перетолмачивать беседы с приезжающими в Астрахань номадами. Василий Михайлович занимался сбором сведений о происходящем в калмыцких улусах, и для этого создал целую сеть осведомителей из простолюдинов и зайсанов, которые передавали российскому агенту важные сведения, как правило – небескорыстно.

Важность его работы особенно возросла после смерти 82-летнего хана Аюки, когда в калмыцких улусах началась борьба за власть между тремя претендентами – российским ставленником Церен-Дондуком, Дондуком-Омбо и Дасангом. Слово борьба следует понимать буквально – дело не раз доходило до вооруженных столкновений между людьми претендентов, и в полномасштабную граждую войну они не переросли просто чудом.

И в этой воюющей де-факто степи и мотался без сна и отдыха дворянин Бакунин, а губернатор Волынский засыпал нашего героя приказами, о которых тот благоразумно умалчивает в своих воспоминаниях. Так, 28 января 1725 года Василий Михайлович был отправлен в Черный Яр, чтобы »будучи там и ездя в калмыцкие улусы, наведовался о всех калмыцких владельцах, в каком они состоянии обретаютца, и что уведает, о том бы писал к господину губернатору». 12 февраля последовало новое указание: «чтоб он был при ханском наместнике Черен-Дондуке и проведывал о калмыцких обращениях»[1].

Все это время наш «переводчик», что называется, ходил по краю. Шила в мешке не утаишь, и многие калмыки давно догадывались об истинном лице скромного «толмача». Как раз в то время один из осведомителей Бакунина, некто Токто, сообщил, что ханша Дарма-Бала «имеет об нем подозрение … и называла де ево проведовальщиком» то есть, выражаясь сегодняшними словами, соглядатаем.

Масла в огонь добавляло и то, что российское правительство активно участвуя в калмыцкой междоусобице, проводило не самую популярную у калмыков линию. Проще говоря – разжигало возникшие распри между претендентами, надеясь ослабить слишком уж набравших силу и ставших излишне самостоятельными «подданных». Губернатор Волынский давно говорил: «Для содержания калмык ничто так потребно, чтоб между Аюкой-ханом и протчими владельцы баланс был. Буде же один из них будет силен, тогда их трудно приводить в доброй порядок и прямое подданство». Этот пресловутый «баланс» поддерживали и теперь, вот только подобная политика в условиях междоусобицы прямо противоречила интересам калмыков, что они прекрасно понимали. Те же самые бакунинские агенты докладывали, что «многие их знатные калмыки рассуждают, что им покоя не будет, понеже де у них три хана: первой Черен-Дондук, другой Дондук-Омбо, третей — Дасанг, и что лутче им двоих удавить, а именно Дондук-Омбу и Дасанга, и тако их народ будет покойнея, так как и прежде сего было при хане Аюке, когда он один был ханом».

Кроме того, в Петергубрге традиционно считали, что лучше местных знают, как все сделать правильно, поэтому периодически присылали дурацкие – по-другому не скажешь – указания, которые людям, непосредственно работавшим с калмыками, стиснув зубы, приходилось выполнять. Взять хотя бы первональное намерение Петербурга поставить на место Аюки Доржи Назарова – человека, который не имел никаких прав на то, чтобы стать ханом. Ничего, конечно, не получилось, но осадочек у калмыков, которым русские попытались протолкнуть кого-то непонятного, остался.

В итоге получалось, что политика «разделяй и властвуй» рождалась в высоких петербургских кабинетах, а вот проводить ее в жизнь приводилась «полевым агентам», едва ли не самым активным из которых был в то время «переводчик Василей Бакулин» — так его иногда именовали в документах, не особо обращая внимание на правильность написания фамилии. А калмыкам, извините, было не до того, чтобы вникать в нюансы, они видели одно – что губернатор Волныский командует, а орсин Бакунин постоянно мотается по улусам и воду мутит. Раздражение и недовольство накапливалось, и Бакунин понимал, что рано или поздно зреющий нарыв прорвет, и тогда заботить его будет только один вопрос – удастся ли ему уйти из степей в Астрахань живым.

Нарыв лопнул, когда лучший российский полевой агент Бакунин «работал» Нитара-Доржи. Этот внук Аюки был одним из самых авторитетных представителей калмыцкой верхушки, и одновременно же – наверное, самым опасным. Родной брат одного из главных претендентов на престол – Дасанга, он прославилися своими боевыми подвигами в стычках с казахами и ногайцами, и губернатор Волынский считал, «что Нитар-Дорже в калмыцких улусах никого противника нет». Но при этом калмыцкий богатырь отличался абсолютной безбашенностью и был, выражаясь языком веселых 90-х., «беспредельным отморозком». Тот же Волынский, обличая в докладной записке Дасанга, о Нитаре-Доржи отозвался так: «а брат его Нитар-Доржи над всеми ворами архиплут; все владельцы и простой народ другой стороны на них страшно озлоблены, потому что от них ни другу, ни недругу спуску нет, всех обокрали кругом».

Но дело даже не в плутовстве Нитара-Доржи. Гораздо страшнее была его паталогическая – на грани психического расстройства – жестокость. По словам его родных братьев, он «в какой день не убьет человека, то убивает лошадь или другую скотину».

Я не буду подробно рассказывать вам обо всех обстоятельствах этого дела – разобраться в этом запутаннейшем узле, связанном из отношений Дасанга, Дондук Омбы, Дондук Даши, Баксадая Доржи (он же Петр Тайшин, основатель известного дворянского рода), Нитара Доржи, Данжина Доржи, Церен Дондука, Лабан Дондука, Гунга Доржи, Доржи Назарова нелегко и профессиональному исследователю. Но в самом общем виде дело обстояло примерно так.

Дасанг со своими многочисленными братьями (авторитетнейшим из которых был психованный Нитар Доржи) поругался со всеми остальными родственниками еще при жизни своего деда Аюки. Разругались вдрызг, до мордобития, к которому, собственно, сразу же и перешли. Дралось аюкино потомство отчаянно и самозабвенно, и русская администрация уже и не знала, что с этим делать. Растаскивал разгулявшихся родственников не кто-нибудь, а российский губернатор Волынский самолично, причем едва ли не в прямом смысле слова. Родственники со своими армиями кружили по степи, выискивая удобный момент, чтобы кинуться друг на друга, а между ними бегал губернатор с драгунскими полками и с отчаянной лихостью успевал в последний момент вклиниться между дерущимися и предотвратить кровопролитье и разбой. Причем своей миротворческой деятельностью он настолько надоел калмыкам – драчунам по природе и призванию –  что дело дошло до прямых угроз. Когда Волынский в очередной раз не давал сцепиться насмерть Дасангу и Дондук Омбо, следуя с рускими полками по берегу речки Берекети, разделявшей противников, Дондук Омбо даже прислал к нему нарочного, заявившего, что если губернатор не остановится, а пойдет дальше, то он, Дондук Омбо, «будет поступатьс ним по неприятельски».

Напугать Волынского, впрочем, у него кишка была тонка – в те буйные времена на губернаторском посту неженки и боягузы не выживали, к тому все эти усилия по поддержанию мира в регионе достали Волынского настолько, что он сам с удовольствием бы уже повоевал с кем-нибудь, чтобы выпустить пар. Пришлось Дондуку Омбо смириться и уйти в свои улусы. Так или иначе, но основную свою задачу губернатор выполнил – не дал разгореться полномасштабной войне в своем регионе.

Когда же умер Аюка, из Петербурга последовал приказ – завести всех калмыков за линию[2]. Формально это делалось для того, чтобы защитить оставшихся без единого руководства калмыков от возможных нападений ногайцев, казахов и кавказцев, которые вполне могли воспользоваться случаем и ринуться сводить старые счеты. Но, естественно, главным резоном была возможность избежать нежелательных эксцессов (недаром обратно их выпустили лишь после выбора хана, которого признали все претенденты). За линией калмыки были полностью свободны – примыкавшие к их землям с севера русские могли лишь бить по хвостам, и ждать можно было чего угодно – от откочевок на неконтролируемые русскими земли до полномасштабной гражданской войны. Уходя за линию, калмыки оказывались в русском окружении и полностью отдавали себя во власть сюзерена.

Естественно, идти за линию никто не рвался, но если с другими это был вопрос с принципе решаемый, то уговорить уйти за линию группировку Дасанга было практически нереально. Достаточно было и того обстоятельства, что за Волгой им бы пришлось кочевать бок о бок с братьями, которым они еще пару месяцев назад пытались пустить кровь.

Именно поэтому к Дасангу Волынский отправил своего лучшего агента – Василия Бакунина.

Как и ожидал Бакунин, главной проблемой стал даже не Дасанг – честно говоря, его старшинство в этой ветви потомков Аюки становилось все более и более номинальным. Самая большая сложность оказалась в том, чтобы уговорить Нитара Доржи. Причем дело усугублялось еще одним обстоятельством – незадолго до смерти Аюки Нитар Доржи и его брат Баксадай Доржи собрались креститься, о чем и заявили русским властям. Нитар Доржи потом, что называется, «включил заднюю», а вот Баксадай и впрямь крестился. Причем не где-нибудь, а в Петербурге, и крестным его стал сам государь-император Петр Великий, а у зайсанов новоявленного православного Петра Тайшина восприемниками выступили князь Меньшиков и другие сановники из ближайшего окружения Петра. Новокрещен недавно вернулся в родные улусы и дисциплинированно откочевал со своими людьми за линию. А среди калмыков покатился слушок, что за линию всех гонят неспроста – дескать, на самом деле русские решили всех калмыков окрестить, для того и зовут в ловушку.

Вот и Дасанг с Нитаром Доржи – даже соглашался помириться с братьями и раздать им в качестве откупного кому 800, кому 200 кибиток. Все обиженным, даже Данжин Дорже и Бату, хотя эти двое уж точно ничего не заслужили своим поведением. Но вот идти за линию отказались наотрез – Нитар Доржи опасался, что его повесят за обман с несостоявшимся крещением, всех его людей крестят силой, да еще и отберут все захваченные им во время смуты улусы.

Бакунин, обладавший неплохими дипломатическими способностями, долго уверял его, что насильственное крещение противно духу православия и никто этого делать не будет, тем более – наказывать за отказ от крещения. Что же до улусов – зачем же он тогда столько времени убил на то, чтобы согласовать с братьями сумму отступного. Недоверчивый Нитар Доржи потребовал, чтобы Бакунин побожился, и дал страшную клятву в том, что все его уверения – правда.

Бакунин, поставив на кон весь свой авторитет, годами наработанный у калмыков, клятву дал.

Вскоре после этого Дасанг и Нитар Доржи в сопровождении мачехи своей Даши Бирюнь прикочевали от Астрахани к Царицыну, и, заручившись еще и словом губернатора Волынского, вошли внутрь линии.



[1] АВПРИ, ф. 119, оп 119/1, 1723 г., д. 6, л. 322 об, л. 331 об. Цитируется по М. Батмаев. В.М. Бакунин и его «Описание калмыцких народов…» в кн. В.М. Бакунин. Описание калмыцких народов, а особливо из них торгоуцкого, и поступков их ханов и владельцев. Элиста. 1995 г. с. 10

[2] Имеется в виду Царицынская линия – цепь укреплений, протянутых русскими от Волги до Дона с целью защиты русских поселений от нападений калмыков, ногайцев и кавказских народов.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Комментарии (2) на “Часть 1 — 25”

  • «поступатьс» — пробел

    «к тому все эти усилия» — же?

    «За линией калмыки были полностью свободны – примыкавшие к их землям с севера русские могли лишь бить по хвостам, и ждать можно было чего угодно – от откочевок на неконтролируемые русскими земли до полномасштабной гражданской войны. Уходя за линию, калмыки оказывались в русском окружении и полностью отдавали себя во власть сюзерена.»

    Получается, что они с обеих сторон – «за линией». За линией – свободны, и за линией – в окружении.

    «вопрос с принципе решаемый» — в принципе

  • Может быть, «внутрь линии» и «за линию» как в границы и за границы?

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи