PostHeaderIcon Часть 1 — 33

Вадим Нестеров. Люди, принесшие холод — 36

 

Мы расстались с Тевкелевым в октябре. Зябким октябрьским днем посланник великой Российской империи осторожно пробирался в тальник – почти как тогда, в день первой, тайной встречи с ханом Абулхаиром. Все так же нависало, казалось, над самой головой свинцово-темное октябрьское небо, все так с неба сыпалась мелкая противная водяная труха – хорошо хоть ветра не было. Все, как тогда. Вот только год был уже не 1731-й, а 1732-й. Больше года прошло с того памятного курултая, второй год уже Мамбет Тевкелев жил в казахской степи. Посольство его, как вы понимаете, немного затянулось, и конца этому нескончаемому официальному вояжу не было видно.

Шевченко1

Т. Г. Шевченко. Казахская стоянка на Кос–Арале.
Акварель.

Прибрежный тальник качнулся, и оттуда выбрался верный Таймас. «Привел?» — вместо приветствия спросил Тевкелев. Башкир кивнул и, повернувшись, крикнул по-башкирски: «Выходи, все нормально!». Пока оба стояли в ожидании, а кто-то неведомый ломился через тальник как медведь, Таймас негромко поинтересовался у Тевкелева: «Все нормально прошло?». Посол, думая о своем, рассеяно отозвался: «Да. Вроде чисто ушел, охрана не заметила», — и в нетерпении буркнул – «Да где он у тебя?».

Как раз на этих словах на тропинку и выбрался незнакомый толстый казах.

Пока Тевкелев здоровался с новоприбывшим за руку, Таймас представил незнакомца, пояснив, что он из людей Букенбая, «житель Уфинского уезду киргизец для торгу своего Чавбарс Касболатов».

Последовал привычный для Азии обмен витиевто-вежливыми словесными конструкциями, но Тевкелев быстро свернул ритуальный диалог, перейдя к делу.

— Извини, Чавбарс, в Уфу тебе придется ехать. Опасно, но ничего не поделаешь, Букенбай тебе, наверное, уже объяснил – нам без тебя край.

— Да, я знаю. Я готов, хоть завтра выеду, – коротко отозвался купец. – Только…

Замявшись, он пояснил.

— Только в Уфе меня без письма никто слушать не станет. А письмо никак не провести – караулы везде стоял, сами ведь знаете, они сейчас только и думают, как бы вы, господин, не сбежали, или весть не подали. А если письмо найдут – сами понимаете, что мне будет.

— Не переживай, не найдут, — впервые улыбнулся Тевкелев. – Ты принес то, что Таймас попросил?

— Да, конечно, но зачем… — и купец достал из-за пазухи то, что Тевкелев в дневнике назвал «книшка молитвенная, называемая «Деветь»».

— А затем. – русский посол раскрыл молитвенник, — Видишь, два пустых листа? Вот на одном я и напишу письмо. Молитвенник никто проверять не будет, а даже если и отроют – я письмо напишу так же, как здесь, арабскими буквами, никто ничего и не заметит.

— А вдруг они прочтут, господин, и поймут, что это не молитва?

— Шутишь? – непритворно удивился Тевкелев. – Абулхаир читать не умеет, а ты про караульных.

Забегая вперед, сообщу, что так оно и случилось – при досмотре гонца молитвенник никакого интереса не вызвал и «оной Чавбарс, освободясь от них, противных кайсак, того ж числа с тою ведомостью в Уфу и поехал». Слабы были степные караульщики против профессиональной выучки русской Тени.

Т.Г.Шевченко. Берег Аральского моря. Акварель.

Т.Г.Шевченко. Берег Аральского моря.
Акварель.

Но это случится назавтра, а пока Таймас и Тевкелев, выбравшись из тальника, распрощались с купцом по фамилии Хасбулатов и долго смотрели вслед своей единственной надежде. За год Таймас практически не изменился, разве что шрамов у батыра прибавилось, а вот Тевкелева кто-нибудь из его годичной давности знакомцев мог и не признать. От богатого степенного русского посланника с пышной свитой не осталось ничего. Не богатства, ни степенности, ни свиты. Все наносное облетело шелухой за этот год, и нынче в казахских степях обретался только матерый полевой разведчик, у которого все имущество – на нем, да в заплечном мешке, а свиты – десяток отборных проверенных агентов.

Выглядел Тевкелев весьма непрезентабельно, и дело было даже не в том, что на тайную встречу с агентом ему, как и год назад на рандеву с ханом, пришлось уходить тайком, обманув приставленных караульных. Просто за год русский посланник изрядно обносился. Впрочем, его люди выглядели еще хуже. Как объяснял недавно хану сам посол, «чем оных в пище и в протчем содержать, не имею; к тому ж оные и платьем ободралися. И ежели застанем зимнее время, то оные от холоду и голоду могут помереть».

Все своих богатств Тевкелев лишился в те первые, самые страшные месяцы, последовавшие за памятным курултаем. Это время, приблизительно до декабря прошлого года, русский посол до сих пор вспоминал с ужасом. Вот тогда его рвали по настоящему – не как козла на кокпаре, а как волки рвут отбившегося от табуна жеребенка.

С одной стороны – обнищавший после потери южных городов Абулхаир-хан, которому не давали спать спокойно тевкевские богатства. Первый раз он прислал к нему «за пожитками» наутро же после того памятного собрания, но тогда – спасибо Букенбаю – удалось отговориться. Но вот когда батыр, тепло попрощавшись, уехал в свой улус, жадный хан взялся за Тевкелева всерьез и потребовал уже не каких-нибудь подарков, а всего. Отдать ему все – до копеечки, до последнего рулона ткани и крайней лисьей шкурки. И Тевкелев отдал – отдал почти все, утаив себе только мелкие крохи да остатки. Отдал, хотя верные башкиры и требовали драться насмерть за добро, без которого им в Степи если не смерть, то жалкая участь приживальщиков. Выслушал недвусмысленные угрозы хана – и отослал наутро товары с верным Таймасом, лишь покаявшись дневнику – слаб, мол, человек, да «животолюбив» до крайности.

Впрочем, отдал не столько из-за трусости, сколько потому, что видел немного дальше, чем простодушные степные рыцари-башкиры. Понимал, что хан – это даже не полбеды, а только ее четверть, а настоящая беда – это рыщущие вокруг казахи из «противной партии», жестоко обиженные и жаждущие мести. А вот от них его прикрыть, кроме хана, некому.

Т.Г.Шевченко. Лунная ночь среди гор. Акварель.

Т.Г.Шевченко. Лунная ночь среди гор.
Акварель.

Впрочем, недолго хан был защитой. Враги кружили окрест как волки зимой – медленно сжимая кольцо. Покусывали пока по мелочам – каждую ночь в тот месяц у него уводили 5-6 лошадей, и вскоре от табуна не осталось ничего – ни одной головы, ни конской, ни верблюжьей. Коней сохранили только некоторые башкиры, предусмотрительно оставившие своих личных лошадей в табунах у знакомых казахов.

Но Тевкелев, при всей своей рачительности, если не сказать – скуповатости, тогда практически не обращал на это внимание. Ни о лошадях речь тогда шла, а о собственной жизни. Понятно было, что однажды они станут кругом, а потом у кого-то сдадут нервы и он бросится первый. И тогда вся стая спущенной тетивой ринется вперед в смертельном прыжке.

В конце октября, не вынеся этой игры на нервах, Тевкелев послал к черту всю дипломатию и деликатность, и отправил гонцов к Букенбаю, хотя тот кочевал довольно далеко – в трех днях пути. Просто больше обратиться ему было не к кому. А сам «в ожидании Букенбай-батыря срубил лесу и обклался вкруг, и сел в осаде».

Тевкелев часто вспоминал как все они – башкиры, геодезисты, казаки, дворяне, даже пара ушедших от казахов русских пленных – сидели тогда за чахлым бруствером: кто с ружьем, кто с луком. Сидели в ожидании последнего боя, который уравнивает все и всех. Куда-то исчезает все разное, отличавшее – нация, образ жизни, благородство происхождения и прочая субординация. Остаются только мужчины, ждущие вместе последней битвы.

Вот только богу молились – каждый своему.

Тевкелев помнил, как «видя над собою необходимую беду, призвал к себе геодезистов и всех дворян, конных казаков, солдат, и башкирцов, и собственных своих людей, и стал их увещевать, чтоб они поступили мужественно, исполняя волю Е. И. В. так, как надлежит верным подданным, и славу б оставить добрую Российской империи, и живым бы им в руки на мучение не отдаватца».

Помнил, как начались первые нападения, пока скорее не приступы, а разведка боем, но и мелкими группами «нападали так тяшко, больше быть невозможно». Самый серьезный приступ был 3 ноября, когда русский посол со своими людьми «жестоко до утра бились». А 5-го утром пришло спасение.

Букенбай не подвел, он едва не загнал своих людей, но явился как раз вовремя, накануне развязки. И волки тут же отпрянули, мгновенно увеличив дистанцию.

Т.Г.Шевченко. Мыс Байгубек. Акварель.

Т.Г.Шевченко. Мыс Байгубек.
Акварель.

Отпрянули, но насовсем не ушли, в чем вскоре пришлось убедиться. Тевкелев, глядя вслед купцу, увозящему донесение, вспоминал ту злосчастную соколиную охоту возле Аральского моря, когда Абулхаир-хан с людьми в охотничьем азарте ускакал от Тевкелева в сторону моря на несколько верст. Вспоминал и дикие крики, с которыми неслись по степи невесть откуда выскочившие люди Сарлыбая – знатного старшины противной партии, который особенно невзлюбил русского посла и прилюдно поклялся «де кровь Тевкелева стачить иглами». А с Тевкелевым тогда было «башкирцов 10 человек с сайдаками[1], 6 человек людей Букенбай-батыря с ружеми, да 2 человека уфинских казаков», сам девятнадцатый.

Навсегда запомнил и бледное лицо Таймаса, и его срывающийся крик: «Уходи, Мамбет, быстрее уходи! Возьми с собой урусов и беги! А мы их задержать попытаемся, сколько сможем. Всех не убьют, в ясыри брать будут. Ты выживешь – и нас потом вытянешь, а если ты пропадешь – нам всем конец. Да не стой ты, Мамбет, беги!». Первый и последний раз тогда Таймас назвал его по имени – не как к начальнику обратился, как к другу.

Помирать будет – не забудет Тевкелев той скачки. Они неслись так, как будто позади утробно ревел таежный верховой пожар, как будто за ними гнались все шайтаны мира. Казаки прикрывали его с двух сторон, а башкирец заметно отстал – у него была совсем квелая лошадь, почему Таймас и отправил его с послом. Неслись не оборачиваясь, и лишь по доносящимся звукам высокий и полномочный посол догадался, что башкиры и казахи у него за спиной уже разменяли свой безнадежный бой.

Шесть верст до обоза они пронеслись не стрелой даже – молнией. Там Тевкелев поднял всю свою команду по последнего конного и отправил их «на сикурс[2]» почти уже опрокинутым башкирам, так как «оные противные кайсаки башкирцев стали было одолевать, и им было уже невмочь с ними, противными киргис-кайсаками, дратца».

Отбить удалось практически всех. Но именно что «практически» — раненого Таймаса налетчики увезли с собой.

А дальше – все пунктиром, быстро сменяющими друг друга картинками, настолько быстро понеслось время. Вот Тевкелев наставляет Нияз-салтана, отправляющегося шпионить к Сарлыбаю, чтобы выяснить судьбу Таймаса. Вот приехавший Букенбай, успокаивающий и обещавший лично заняться переговорами с обидчиком. Вот вернувшийся Нияз-салтан докладывает, что «башкирец-де Таймас жив, токмо-де мучен по-тирански и едва будет ли жив». Вот опять мотающийся между двумя лагерями Букенбай, оставивший Есет-батыра «близ Тевкелева жить для охранения от незапного случая». Вот приехавший под гарантии Худай-Назар-мурзы Сарлыбай кричит, брызгая слюной, что выкуп очень мал, что башкиры в тот день убили его родного брата, и ему надо бы было Таймаса убить, а он его живым привез…

И, главное – Таймас, пластом лежащий на кошме под охраной сарлыбаевских джигитов. Смертельно бледный – но улыбающийся.

Русский подданный Таймас Шаимов, башкирский старшина Кара-Табынской волости Сибирской дороги. Правая рука, без которого Тевкелев не сделал бы и половины того, что ему удалось в этом посольстве. Страшный боец на поле битвы, а за столом переговоров — искуснейший дипломат с умом бритвенной остроты. Этим его качеством русский посол пользовался особенно часто, и за время посольства именно Таймас несколько раз возглавлял российскую делегацию на переговорах с казахами и каракалпаками, когда Тевкелеву было несподручно или опасно выезжать самому. Один из считанного количества людей, которые остались рядом с Тевкелевым до самого конца. Даже сейчас, в студеном октябре, когда практически всех своих людей, все русское посольство, кроме десятка самых нужных, Тевкелев отослал в Уфу, выводя их из-под удара.

Т.Г.Шевченко. Остров Кугарал. Акварель.

Т.Г.Шевченко. Остров Кугарал.
Акварель.

Как ни странно, именно после возвращения Таймаса что-то переломилось, и дела вдруг пошли на поправку. То ли русское посольство словило какой-то неслыханный фарт, то ли просто многомесячные отчаянные усилия Тевкелева с людьми наконец проломили стену, но факт остается фактом – с началом нового, 1732 года одна удача следовала за другой.

А началось все как в сказке — на острове… Не Буяне, конечно, но все равно на острове в Аральском море, на острове, «зовомом Каратюб или Онадыр[3]». Там к переводчику Тевкелеву явилось два каракалпака по имени Генжебай и Якуп-батыр, которые и поведали, что на самом деле никакие они не каракалпаки, а башкиры, пусть и родились и выросли в Каракалпакской Орде…



[1] Сайдак (иначе сагайдак, садак, саадак, сагадак, согодак) — набор вооружения конного лучника. Состоял из лука в налуче и стрел в колчане (иначе в туле), а также чехла для колчана (тохтуи или тахтуи) — Википедия. — Википедия.

[2] «Сикурс» — «помощь», от итальянского слова sоссоrsо. Слово продержалось в русском языке довольно долго, по крайней мере, у Пушкина оно встречается

[3] Похоже, имеется в виду аральский (не путать со ставропольским!) Кара-Тюбе, ставший уже к XIX веку полуостровом.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Комментарии (4) на “Часть 1 — 33”

  • Вадим, Вы — враг народа. По крайней мере, той его части, что является Вашими постоянными читателями: затеяли на Бумстартере по поводу обложки к книге — и ни словом не обмолвились об этом здесь, на сайте.
    А мы ведь люди простые, гимназиев не кончали, по фейсбукам не шляемся.
    Поэтому узнаём окольными путями.
    Например, я — из блога своего старого товарища и коллеги Сергея Голубева: http://foss-blog.ru/?p=3453
    Ну и в ближайшие часы напишу тоже.

    • Я не враг, Алекс, я это специально сделал. 8)) Здесь все-таки слоняются люди, в подавляющем большинстве уже заплатившие мне, а у вас всех мне деньги просить уже совестно. 8) А за текст вас — большое спасибо. Прочитал с удовольствием.

      • Я не про дэнгы — дело в распространении информации в максимально широких кругах.
        И от этого никому никакого вреда, окромя пользы.
        К том числе и кругам: Сергей Голубев, на блог которого я дал ссылку, раньше при слове «история» ругался так, что у бича уши бы завяли. А теперь почти нормативно выражается :)

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи