PostHeaderIcon Часть 1 — 34

(Прошу прощения, что две недели не обновлялся — сначала дэнгы собирал, потом неделю на работе трудился. 8)) Во искупление опоздания выкладываю очень большой кусок, по объему там на три недели)

Вадим Нестеров. Люди, принесшие холод — 37

А началось все как в сказке – на море-океане, на острове… Не Буяне, конечно, но все равно на острове в Аральском море, на острове, «зовомом Каратюб или Онадыр[1]». Там к переводчику Тевкелеву явилось два каракалпака по имени Генжебай и Якуп-батыр, которые и поведали, что на самом деле никакие они не каракалпаки, а башкиры, пусть и родились и выросли в Каракалпакской Орде…

«Хан Абулхаир», Джон Кэстль, 1736г.

Хан Абулхаир, прижизненное изображение.
Рисунок Джона Кэстля, английского художника и служащего Оренбургской комиссии. 1736 г.

Их отцы были взяты в плен каракалпаками лет с 60 тому назад. Родители, вживе помнившие Башкирию, все давно повымерли, а для их детей, как это часто бывает у эмигрантов, особенно «эмигрантов поневоле», потерянная родина превратилась в прекрасную сказку. Стала эдакой землей обетованной, на которую им, может быть, когда-нибудь посчастливится вернуться. Конечно же, свою никогда не виданную родину, свою потерянную Башкирию они себе выдумали. Выдумали от начала до конца, но разве их большая мечта перестала быть от этого настоящей мечтой или стала менее реальной?

Поэтому стоит ли удивляться, что, услышав о после российском, они сразу же явились к нему, и ради того, чтобы эта взлелеянная во снах и грезах сказка стала былью – были готовы на все.

Как не убеждал их Тевкелев, «что и сам он ныне яко невольник, на каждой день ожидает напасти себе и не токмо их выручить, и сам не может освободиться», они словно не слышали его. Невозможно убедить человека, который поверил, что Шанс, которого он ждал многие десятилетия, наконец-то выпал. На все уговоры и взывания к разуму эти поседевшие в ожидании люди, только «с плачем неутешно просили, объявляя, что только бы он, Тевкелев, приказал им к себе прикочевать и при нем з женами своими и з детьми рады быть, и за верность Е. И. В. с ним, Тевкелевым, готовы вместе умереть».

Переубедить их никак не получалось. Посланцы от каракалпакских башкир приезжали к Тевкелеву раз за разом, трижды, как в сказке. И хотя по всему кончиться эта история должна была еще одной разбитой мечтой, на сей раз случилось чудо. Дело в том, что каракалпаки в последние годы практически осели на землю, и если и кочевали – то по Сыр-дарье, в окрестностях своих полей. Как и у всех осевших на землю, у них начались нелады с окрестными кочевниками, и как все земледельцы мира, они мечтали о сильном заступнике, который когда-нибудь приструнит этих несносных грабителей.

Поэтому однажды к Тевкелеву явились посланцы «от каракалпацкого Гаиб-хана и от главного духовного Мурат-шейха, и от всех каракалпацких старшин», и заявили, что все каракалпаки желают не много, ни мало, а стать российскими подданными. Может быть, сильная Россия сможет навести порядок, и приструнить «беспредельщиков». Правда, пока качество «крыши» не проверено, то есть пока непонятно – будет ли заступничество России эффективным, ясак они платить не будут, и аманатов (заложников) давать не намерены. В общем, давайте пока попробуем вместе поработать, а когда ясен станет прок от этого сотрудничества – можно и пересмотреть условия договора.

Тевкелев, прекрасно понимая, что никакой деятельной помощи здесь, за сотни верст от своих границ, Россия никому оказать не сможет (по крайней мере, пока), присягу каракалпаков тем не менее принял. Как он записал в дневнике – для того что «не хотел, дабы они з злобою отъехали, принужден, особливо для свободы обретающихся у них башкирцев, показать склонность по желанию». Проще говоря – зачем зря злить людей отказом? Вреда от этой присяги никакого не будет, а вот шанс вытащить оттуда башкир появляется.

Так оно и случилось – после бурной и, что важнее, результативной работы, проведенной по просьбе Тевкелева авторитетным человеком Букенбаем, каракалпаки согласились, в знак своих добрых намерений, отпустить с Тевкелевым этих плененных невесть когда башкир. И, как ни странно, словами на сей раз дело не ограничилось. Башкиры, ошарашенные пониманием того, что их, похоже, и впрямь отпускают, медлить не стали. Сборы были недолги, и вскоре к окрестностям ставки Абулхаир-хана прикочевала небольшая орда – с юртами, стариками, верблюдами, женщинами и детьми. Так Тевкелев, нежданно-негаданно даже для самого себя, оказался вождем небольшого степного племени, «и переводчику Тевкелеву стал немалой кураж, понеже люд оружейной и дельной — на конь сядут с 300 человек».

Дальше – больше. Любой пример заразителен, а после перехода в русское подданство каракалпаков, о котором немедленно стало всем известно,  в Степи установилось даже нечто вроде моды на принятие присяги Белой царице. Под императорскую руку перешло несколько авторитетных старшин из противной партии, да и сами «противные» сильно приутихли. Но самое главное – русское подданство пожелал принять хан Среднего жуза, которого русские в документах упорно называли Шемякой, хотя сами казахи звали его Семеке. Ехать на земли Среднего жуза Тевкелеву было просто не на чем, да и опасно – несмотря на некоторую растерянность «противной партии», в ее рядах осталось немало забубенных головушек, никогда не отказывающихся от набега. Поэтому принимать подданство Среднего жуза отправились лучший дипломат из «верных» казахов Худай-Назар-мурза, да полномочный представитель русского посольства – «башкирец Таймас Шаимов».

Шемяка оказался мужиком простым, прямым, даже простецким. На переданные Таймасом витиеватые дипломатичные извинения Тевкелева об обстоятельствах непреодолимой силы, не позволивших ему самолично прибыть, сказал лишь: «Да ладно вам, а то я не знаю, что у вас всех лошадей поворовали, и ехать не на чем». После чего добавил, что на Тевкелева зла не держит, и сам бы к нему поехал с удовольствием, но с Абулхаиром они в ссоре, и видеть эту морду противную он не желает. На Абулхаира же он обижен из-за его самоуправства, «почему он без согласия их, ханов и старшин, подданства принял». А сам он, хан Семеке, с сего часу из противной партии выписывается, и записывается в подданство российское. Но просит отметить в документе, что «желает быть в подданстве всероссийском не по совету Абулхаир-хана, но сам своим желанием».

И немедленно… Нет, не выпил, а «того ж часу присягал быть в подданстве российском, написав письмо, приложил свою печать и обезался из Средней орды из своего владения отсылать чрез посланцов своих ясаку в Москву на каждой год по 2000 лисиц и по 1000 корсаков[2], а аманатов на Уфу не даст».

Так, буквально за несколько месяцев, стараниями Тевкелева позиции России в Степи усилились многократно, а противники «русской партии» оказались если не посрамлены, то сильно ослаблены. И вроде бы все стало хорошо, но потом опять все испортилось.

И самое неприятное во всей этой ситуации было то, что портили все не казахи даже, хотя, надо признать, они старались вовсю – причем пакостили посредством грабежей и налетов и «противные», и «верные» казахи. После очередной выходки неуправляемых вольнолюбивых самовольщиков Абулхаир и Букенбай уже и не знали, что и сказать Тевкелеву, как оправдаться. Я, честно говоря, даже сбился со счету, сколько раз в записках Тевкелева встречается фраза: «На что Букенбай, сожалея, ответствовал: «Что же делать, когда такой самовольной народ»». Потом, когда эти выходки достали уже и Букенбая (после того, как даже не «противные», а вполне себе присягнувшие казахи разгромили и разграбили большой русский торговый караван полковника Гарбера, отправленный через земли новых «подданных» в Хиву), тон букенбаевых объяснений стал гораздо жестче: «де их скора успокоити невозможно, понеже-де их киргис-кайсаки безмозгия, яко скотины неразсудливьи». Но, успокоиться казахи упорно не желали, и после очередной выходки («из Средней орды и из Малой орды киргис-кайсаки воровскими набегами у башкирцев отогнали лошадей с 1000») этот авторитетный «полевой командир» раз и навсегда подвел черту под подобными разговорами: «на то сказал, что о плутовских киргис-кайсацких поступках он уже сам стыдится и говорить-де об них он, Букенбай-батыр, больше не хочет».

Самая большая «подстава» для Тевкелева заключалась в том, что от казахов не отставали и самые что ни на есть российские подданные из «степного подбрюшья России». Причем пакостили – как нарочно. Отчаянные усилия Тевкелева вроде бы только начинали приносить плоды, только дела шли на лад и обстановка немного успокаивалась – тут же «российскоподданные» выкидывают какой-нибудь кунштюк, все многомесячные усилия идут прахом, и российский посланник вновь вынужден балансировать на острие ножа, борясь не за дипломатический успех даже – за жизнь свою.

Взять тех же каракалпаков. Только они записались в подданные Империи, только продемонстрировали свою готовность помогать новому сюзерену, отпустив башкир – хряпс! Яицкие казаки нападают на большой каракалпакский торговый караван, отправленный к калмыкам. И не просто грабят его, а жестоко вырезают всех – из 125 человек лишь 18 человек было уведено в плен, а остальные там и легли. Как так, спрашивают Тевкелева тут же прибывшие к нему посланцы, «что-де им, каракалпакам, будет из того польза, что они пришли в подданство Российской империи, ежели российские подданные их так будут разорять». Согласитесь, резонный вопрос – почему одних подданных Империи, едущих торговать к другим подданным Империи, третьи подданные Империи просто вырезают, что действительно было ни в какие ворота даже по тем жестоким временам? И что ему на это ответить?

Тевкелев-то со своими дипломатическими способностями и многолетними навыками оперативной работы среди степных народов в итоге все-таки вывернулся, и каракалпаков успокоил, но это было именно что умение переспорить – на деле-то русский посланник лучше многих понимал, что правы каракалпаки в своем недоумении, от начала до конца правы.

Не успел эту проблему разрешить – пришла беда посерьезнее. Взбунтовались калмыки, предводительствуемые тевкелевским старым знакомым Доржи Назаровым и сыном его Лобжей. Да не просто взбунтовались, а прислали гонцов к казахам, призывая вместе идти резать урусов да жечь русские города.

Это была уже не проблема – это была беда. Бунт калмыков грозил такими реками крови, в сравнении с которыми сотня вырезанных каракалпаков показалась бы шалостью вроде снежка в спину. И снова Тевкелев, как ошалевший метался по Степи, пытаясь удержать от участия в этом многообещающем мероприятии хотя бы самых верных вроде Букенбая и Абулхаира. И убедительно разглагольствовал при этом, что сила калмыков, которой он еще пару месяцев назад пугал казахов, просто тьфу и слова доброго не стоит, «что Калмыцкая орда — ветер, а Российская империя — непоколебимый столб».

И снова усилилась противная партия, и снова собирались казахи по его душу, и, не таясь, «шалили» возле русских земель, «шалили» демонстративно, и, едучи с добычей обратно, в голос похвалялись, что «и Тевкелева разкосуем в скорых числех».

Тогда, с калмыками, Тевкелеву все-таки удалось если не загасить, то хотя бы сбить в казахской степи этот готовый полыхнуть пожар. Да еще и коллегам, работающим на Волге, со своей стороны помочь, отправив через Яицкий городок донесение старому знакомому еще по калмыцким делам – полковнику Беклемишеву[3]. Но Тевкелев уже понимал, что потушить пожар ему не дано, он может лишь на время сбить пламя, а угли так и останутся тлеть, чтобы взвиться рано или поздно огнем, жадно пожирающим все вокруг.

И действительно – все посольство Тевкелева это непрекращающаяся череда «ну вроде успокоилось» и «ну вот, опять началось». Причем отличиться успели все степные жители. То какой-то лихой летучий отряд башкир захватит идущих на связь к Тевкелеву связных – в том числе и людей Букенбая и Абулхаира – и долго вымучивает из них имущество в прямом смысле слова. То общеказахский курултай, которого Тевкелев ждал полгода, окажется сорванным из-за нападения джунгар. То калмыки ограбят казахов, то казахи побегут воевать с хивинцами, то аральцы поссорятся с казахами, развернутся и уйдут, сорвав совместный поход и оставив сына Абулхаира один на один с разъяренными горожанами, то туркмены ударят с тыла. И такая дребедень – каждый день, причем все это – не считая междоусобных свар, которые вообще не прекращаются никогда.

Знаете, про что я думал, когда читал записки Тевкелева? Про то, что сейчас это степное пограничье очень сильно романтизируют. Статьи пишут про «край вольных людей», фильмы снимают и про казаков и про казахов, которые ни перед кем шеи не гнули, и не терпели над собой никакой власти. Вот только все забывают, что «никакой власти» обычно означает вовсе не свободу, а власть любого. Власть любого, кто сильнее тебя.

«Никакой власти» — это оксюморон, невозможное словосочетание вроде «горячий снег» или «желтое небо». Как природа не терпит пустоты, так и общество человеческое не существует без власти и подчинения. По-другому не бывает – или власть одного, или власть любого.

Эту вечную для человечества дихотомию можно называть по-разному. Можно – Власть одного vs Власть любого. Можно сказать – Порядок против Хаоса. А можно выразиться и по-другому – Рабство против Свободы.

И каждое из этих определений будет верным. Главная истина, которую осознает любой человек, изучавший историю, состоит в том, что ни той, и другой сущности нельзя давать загоститься. И Порядок, одолевший Хаос, и Свобода, победившая Рабство через какое-то время делают людей несчастными.

В те годы, о которых я пишу, в Степи загостился Хаос. Ну, или Свобода, если хотите. Она правила там слишком долго, и люди очень устали. Люди устали от этой вот не имеющей края вакханалии, от этой бесконечной войны. Именно этим, а вовсе не тем, что Тевкелев был «человеком сверхъестественным» прежде всего объясняется успех его миссии. Этим же объясняется и неожиданное возвышение вчера еще дикой Джунгарии, успешно подминающей под себя территории и народы. Этим же – и внезапно проснувшийся интерес Степи к России, которую буквально заманивали двинуться к югу.

Великая Степь ждала того, кто придет, и наведет Порядок. Задушит, наконец, эту опостылевшую Свободу.

Как этот беспредельный Хаос, в пучину которого он погрузился почти на два года, переживал Тевкелев, мы можем только догадываться. О своих мыслях и чувствах он не писал в своих дневниках – там только изложение случившегося. Но можно предположить, что ему тогда пришлось нелегко.

Хотя бы потому, что и куда более приспособленные люди, плоть от плоти этого Хаоса, в Степи родившиеся, выросшие и набравшие в этой «войне всех против всех» немалую силу – и те устали.

Взять хотя бы того же Букенбая. Бескорыстного Букенбая: единственного казаха, никогда и ничего не просившего у Тевкелева. Безотказного Букенбая, ни разу не сказавшего «нет» на бесконечные за эти два года призывы прийти, спасти, выручить, посодействовать, поговорить, повлиять, замолвить словечко, вытащить, уберечь, сохранить, защитить, сопроводить – конца этому списку не будет. Верного Букенбая, ни раз и не два в буквальном смысле вытаскивавшего русского посла с того света. Как забыть его медвежий рев на том сборище, когда противная партия уже практически добилась выдачи им Тевкелева?

«… и на то им Букенбай-батыр сказал, что ежели-де Абулхаир-хан захочет ехать к ним, противным кайсакам, он ево не унимает, а переводчика Тевкелева не отдаст и привезет ево в мае месяце в собрание в добром порятке, а им, противным кайсакам, отдав ево, Тевкелева, безславие не примет, а ежели силою будут брать, и он, Букенбай-батыр, с ними до капли крови за него, Тевкелева, дратца будет, понеже он, Букенбай-батыр, им отдать ево, Тевкелева, не верит, с тем их и отправил».

Такое не забудешь, как не забудешь и тот декабрьский разговор, когда этот степной рыцарь, чье имя гремело от Арала до Уфы, впервые приоткрыл Тевкелеву душу, единственный раз показал себя не кованым из булата воином со стальными нервами, а человеком из плоти и крови. И Тевкелев, не удержавшись, подробно рассказал об этом в дневнике.

Тогда, 2 декабря, он сам приехал к Тевкелеву. Долго, по своему обыкновению, пил чай, болтал о всяких пустяках, а потом вдруг надолго замолчал, уставившись в пиалу. Тевкелев, не мешая гостю думать, поддержал молчание, а Букенбай вдруг поднял голову и спросил:

— Как ты думаешь, Мамбет, твоя императрица может дать мне позволение кочевать с моими людьми на Яике? В русских землях?

И, не дожидаясь вопроса, пояснил сам:

— Я устал, татарин. Очень устал.

Я уже сед, и все эти годы, как только раздается крик о врагах, я сажусь на коня и «в первых огнях и выездах» иду на врага. Мы побеждаем или проигрываем, но через год у нас появляются новые враги. Как правило – нашими же стараниями. И тогда я опять сажусь на коня, и опять иду в первых огнях и выездах. Я слишком часто видел, как смерть собирает свой налог, чтобы не понимать – однажды из очередного выезда я не вернусь, как не вернулись мои четыре старших брата.

Я устал, Мамбет. Я устал от постоянного ожидания этого дня, устал от такой жизни. Устал от людской неблагодарности и больше всего устал от людской глупости.

Мне это надоело.

Я поверил в план Абулхаира о переходе казахов под руку Белого царя, и ты знаешь – никто не сделал для этого больше, чем я. Но я вижу, что и из этой идеи ничего путевого не получается, и все может рухнуть «по неспокойным и непостоянным киргис-кайсаков обычаям».

Если это случится – я не смогу больше жить так, как жил раньше. Слишком много этот план для меня значит, слишком сильно я в него поверил. Так вот – если это случится, «ежели киргис-кайсаки по присяге верны не будут, то я де один от них отстану и буду жить под рукою Е. И. В.; дастся ли позволение при реке Яике кочевать?

О сем Тевкелев ему сказал, что по прибытии своем ко двору Е. И. В. всеподданнейше Е. И. В. доносить будет. И надеется он, Тевкелев, что Е. И. В. то ево желание милостиво примет и указать соизволит».

Вот так они и поговорили – два друга, две щепки, случайно прибившиеся друг к другу в бурной безбрежной реке Хаоса и плывшие какое-то время рядом.

Вот только совместное плавание это уже заканчивалось. Этой бурной рекой уже разметало всех, кто оказался рядом с Тевкелевым, всех царивший в степи Хаос если не пожрал, то выбросил на берег.

Прибившиеся к Тевкелеву «каракалпакские башкиры» вынуждены были уйти в Уфу. Вынуждены были уйти после того, как прискакавший от Букенбая Худай-Назар-мурза сообщил, что «как можно поскорее, надобно-де отправить в город Уфу из Киргис-кайсацкой орды башкирцов, которые вышли на имя Е. И. В. из Каракалпацкой земли, понеже-де из киргис-кайсацких народов многие непотребные люди стали думать злое, чтоб их ограбить, а самих разобрать по рукам в полон. А ежели-де, паче чаяния, оных башкирцов розберут по рукам, то-де будет трудно беречь и переводчика Тевкелева».

И башкиры ушли в свою «Уфу обетованную», с Худай-Назаром в качестве проводника. Ушли с боями, отбиваясь от наседавших на них казахов, но добрались благополучно.

А он, Тевкелев, остался.

Бопай ханумВерного Кидряса Маллакаева на пару со своим лучшим агентом из русских — уфимским дворянином Кириллом Барабанщиковым – он отправил в Уфу сам. Отправил, понимая, что тучи сгущаются, и поручив этим двоим самое дорогое – подписанные листы присяги хана Абулхаира, хана Семеке, султанов Батыра и Нуралы, жены Абулхаира ханши Бопай, «да лист каракалпацкого хана к переводчику Тевкелеву, да лист каракалпацких старшин и духовных». И его люди ушли, и добрались благополучно, и сейчас дожидаются его в безопасной Уфе.

А он, Тевкелев, остался.

Спасенных им пленных он тоже с оказиями переправил в Россию – всех, от служивого казака Ивана Панфилова, сына Вахова, полоненного под родной слободой Бочанкой, что в Сибирской губернии, еще в 1693 году, до столбового дворянина, подпрапорщика пятой роты лейб-гвардии Семеновского полка Андрея Васильевича Моженского, чье судно разбилось на Каспии возле острова Тюп-Карагана. Гвардеец угодил в плен к туркменам, выкупать великосветских офицеров были отправлены калмыки, и калмыки уже везли их домой, в Петербург, но «не доезжая Гурьева-городка, набежали на них киргис-кайсаки, калмыков побили, а их взяли в полон».

Все эти спасенные пленные уже, наверное, обнимаются с не чаявшими их увидеть родными.

А он, Тевкелев, остался здесь.

Наконец, весь личный состав своего посольства он отправил в Уфу в конце этого лета. Отправил, понимая, что позже им будет не выбраться. Отправил, несмотря на категорическое запрещение казахских старшин – потому как «по отправлении ево, Тевкелева, людей, самому ему, Тевкелеву, уйти уходом от них будет свободно». Отправил, честно говоря, только благодаря Букенбаю, который не побоялся заявить, что сам за все ответит, и «учинить то без воли собою один может и даст до Уфы проводников своих, какую злость он себе ни понесет от всех киргис-кайсаков».

И его люди ушли, а он, Тевкелев, остался.

Остался уже без никого и без ничего.

Со своими последними информаторами он рассчитывался уже собственной одеждой, «а понеже кроме того дарить чем он, Тевкелев, не имел и занять тогда было не у кого».

И было понятно, что его степная эпопея заканчивается.

Уходить в Россию ему, Таймасу, и горстке верных таймасовых людей надо сейчас, никак не медля, пока зима не ударила в полную силу. Если они не уйдут сейчас, в стылом октябре, то не уйдут уже никогда.

Беда была в том, что уйти он никак не мог – его стерегли тщательнее, чем когда либо. Вырваться, как сейчас, на часовое свидание к купцом еще получалось, хотя и с большим трудом. Но о подготовке к долгому походу в несколько сот верст, которые отделяли их от Уфы, нечего было и мечтать.

И «благодарить» за это следовало российских подданных башкир.



[1] Похоже, имеется в виду аральский (не путать со ставропольским!) Кара-Тюбе, ставший уже к XIX веку полуостровом.

[2] Корсак — степная лисица, заметно мельче обычной.

[3] Василий Пахомович Беклемишев, знаменитый полевой Игрок, работавший с калмыками, и второй комендант Саратова. Этот человек вот уже третий раз появляется на страницах  нашего романа, но всякий раз – только за кадром. К сожалению, он так и не выйдет на сцену, подробно рассказывать о нем я не буду – нельзя объять необъятное.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи