PostHeaderIcon Часть 1 — 35

Вадим Нестеров. Люди, принесшие холод — 38

Несвобода нашего героя началось еще во время калмыцкого возмущения. Именно тогда «приставили противные кайсаки подсматривать переводчика Тевкелева накрепко, чтоб он не ушол и письма б ни с кем не писал». Именно тогда и пришлось ему вновь вспоминать умение обманывать охрану и незаметно исчезать и появляться – как и положено Тени. Продолжалось это довольно долго и тянуться могло бесконечно – враги русского посла прекрасно понимали, что теперь, когда Тевкелева не связывают по рукам и ногам его люди, за ним нужен глаз да глаз. Отпустить же посла в Россию они не желали категорически, а Абулхаир-хан лишь вздыхал, сетовал на буйных подданных, да в очередной раз просил подождать еще немного – пока все успокоится да наладится. Меж тем ждать было уже некогда – на носу зима, которая в северном Казахстане немногим отличается от сибирской.

Николай Каразин. "Буран в степи".

Николай Каразин. «Буран в степи».

И не было бы счастья, да несчастье помогло. Какие-то забубенные головушки с границы в очередной раз продемонстрировали неиссякаемое казахское самовольство, напав в Верхних Барсуках на башкирский торговый караван. Купцов ограбили до нитки, два дня продержали связанными, «и хотели убить досмерти». На счастье башкир, неподалеку приключилось несколько «доброжелательных», как пишет Тевкелев, то есть прорусски настроенных старшин и авторитетных казахов, которые планируемое душегубство пресекли, башкир отобрали и освободили, но «пожитку возвратить не могли». И вот один из обобранных бедолаг, по имени Коум Топаров, явился с жалобой пред светлы очи Мамбета Тевкелева, который из русского посла, похоже, постепенно превращался в русского консула.

Тевкелев традиционно послал человека к Абулхаир-хану. Тот явился немедленно, «того же часу», но вот реакцию хана традиционной назвать никак нельзя. Похоже, случай в Верхних Барсуках стал той соломинкой, что сломала спину верблюду. Проще говоря, у чингизида на этом кончилось терпение, и он сорвался. Приехав к Тевкелеву, Абулхаир вдруг принялся «горько плакать, объявляя то, что может-де Тевкелев и сам видеть, как он, хан, с ними мучитца и от таких пакосных дел их унять не может, а дурная слава происходит все на него, Абулхаир-хана». Проплакавшись и обозвав подданных всеми мыслимыми ругательными словами, хан вроде бы немного успокоился. Но, судя по всему, не до конца. Потому как, шмыгнув пару носом, он вдруг объявил, что отправляет Тевкелева домой, в Россию. Все, котагымды джеме[1], хватит! Допросились, шешен[2], допрыгались. Доподставляли своего хана. Вот и получат то, что заработали, киждыл[3].

После чего – уже на холодную голову и без ругательств — еще раз «обещал ево, Тевкелева, уже отправить немедленно, невзирая ни на что, хотя он, Абулхаир-хан, примет себе от противных кайсаков изнурение, а ево, Тевкелева, отпустит».

Тевкелев, думается, был потрясен. Вот так сразу, вдруг и неожиданно, впереди явственно замаячил конец его нескончаемой, казалось, командировки. Потому как, отыграв назад, хан терял лицо. У казахов, как и у любого нормального азиатского народа, незазорным считалось обмануть, схитрить, обвести вокруг пальца фраера ушастого. Но открыто наплевать на данное тобой слово, а уж тем более нарушить обещание, данное дважды… Как и у любого нормального народа, сделать это невозможно без очень серьезных потерь в репутации. Ни один уважающий себя человек, а уж тем более хан, на такое не пойдет. По крайней мере, без очень и очень веских причин.

Так оно и случилось. Правда время, до сей поры еле тянувшееся, вдруг понеслось стремительным галопом, и события чуть не набегали одно на другое.

На следующий же день Абулхаир в великом гневе отъехал разыскивать отобранные башкирские товары, пообещав всем головы поотрывать, а через неделю вернулся – «с великою трудностию тех башкирских товаров едва отыскал, токмо пропало рублев на сто». Разочтясь с башкирами, хан еще раз подтвердил, что отпускает Тевкелева. Русский переводчик стал собираться в дорогу – заканчивать свои дела в Степи и паковать немногочисленные пожитки.

Сборы были недолги, но даже быстротечные —  все равно не успели завершиться. Однажды утром в юрту к русскому послу ворвался его давний знакомый, «доброжелательной кайсаченин» Эсенбай и объявил, что Тевкелеву, похоже, приходит последний конец.

На востоке был набег. Не менее тысячи башкир одновременно ударили по улусам Среднего Жуза и собрали обильную кровавую жатву. Почти полсотни казахов погибло, больше сотни башкиры увели с собой в полон, и взяли хорошую добычу – не менее двух тысяч лошадей. Сегодня в войско «противной партии», собиравшееся в набег вместе с бунтовавшими калмыками, из Средней орды прискакало пять нарочных. Они кричали, что из Среднего жуза идет войско, а пока надо взять Тевкелева под надежную стражу, чтобы не утек никуда.

Вот тебе и уехал домой.

Тевкелев, понимая, что действовать надо незамедлительно, попросил Эсенбая сообщить новости Абулхаир-хану, а сам отправил гонца к Букенбаю.

Хан прискакал в тот же день, и новости подтвердил – «прислали-де из Средней орды наперед 5 человек, чтоб переводчика Тевкелева держать до приезду их под крепким караулом». Но он, Абулхаир, слову своему хозяин, поэтому подтверждает еще раз – «конечно, надлежит с савету Бакенбай-батыря ево, Тевкелева, отпустить в Россию немедленно».

Не забудь только передать там, «какая ево, Абулхаир-хана, верность к Е. И. В.». Ты сам все видел, татарин. Что с ними делать – я и сам не знаю.

Мыслю только «инако никак не можно сию орду привести в состояние, кроме того, что надобно всех противных старшин искоренить и иных переказнить, а иных послать в дальние городы; а ежели-де стариков противных всех уходить, а вместо их определять повелено будет указом из малодых, то будет оным определенным малодым старшинам великой страх, а доброжелательным – покой».

Великий страх – и покой. Покой – и великий страх. Вот о чем всей душой мечтал не только Абулхаир-хан. Об этом, а не о чем другом просили в своих мыслях многие, очень многие люди в Великой Степи: пришел бы кто-нибудь, и навел бы великий страх. Может, тогда и наступит долгожданный покой.

— И еще одно… — Абулхаир посмотрел прямо в глаза Тевкелеву – Не забудь про город в устье Ори. Без него ничего не получится.

— Не забуду, – с чистой душой ответил Тевкелев. – Умирать буду, а про это – не позабуду.

***

Быстро уехать не получилось – надо было дождаться Букенбая. Без поддержки его людей нечего было и думать выбраться из забурлившей кипятком в казане Степи.

Батыр не заставил себя ждать, и появился уже на третий день. Тевкелев объяснил ему план Абулхаира – хочет, мол, хан, отправить его в Уфу до приезда казахов из Средней орды, а с ним посылает «сына своего Эрали-салтана, да брата своего, Нияз-салтана. И на то Букенбай-батыр говорил, что он, Абулхаир-хан, сие здумал очень умно. И он, Букенбай-батыр, с ним, Тевкелевым, к Е. И. В. отправит своего племянника, а брата своего Худай-Назара отправит проводить ево, Тевкелева, до Уфы».

Ни о чем большем нельзя было и мечтать. Если кто и мог довести маленький отряд до русских земель без потерь, то только Худай-Назар-мурза, один из лучших степных дипломатов, обладавший громадным авторитетом и большим политическим весом, который обеспечивали маячившие за его спиной сабли букенбаевских джигитов. Очень кстати было и то, что Худай–Назар лишь несколько месяцев назад вернулся из Уфы, куда благополучно доставил «репатриантов с Арала» — отпущенных каракалпаками башкир.

Чтобы не тянуть, отправление назначили на утро.

Вот оно, все! Скоро все закончится. Закончится эта жизнь в круглом доме из войлока. Закончится сон на полу, и еда с расстеленной на земле кошмы. Закончатся праздничные пиры, начинавшиеся мелко нарубленным мясом в бульоне, и заканчивающиеся жаренной конской ногой, «а другого никакого кушанья не бывает, и напитку кроме кобыльева молока, також верблюжьева и овечьева, не бывает же». Закончится бесконечное «бя-я-я-я-я-я-я» баранов и всхрапывание коней. Закончится кислый запах выделываемых кож, и вонь не мывшихся никогда людей. Халаты уступят место мундирам, а бесконечную горизонталь степи сменит привычная вертикаль каменных петербургских домов.

Завтра. Уже завтра.

Но вечером в юрту без спроса вошел Таймас, и глухо обронил:

— Беда, посол. Башкиры ханских и букенбаевских людей порезали.

Хаос. Великий Хаос, царствовавший в Степи, хохоча над тевкелевскими надеждами, опять заступил ему дорогу.

***

Позже стали известны подробности. Уфимский воевода, полковник Кошелев отправил к Тевкелеву с письмом гонца – жившего в Уфе казаха Бараша. Его сопровождали еще двое казахов, но уже не уфимских: один – ханский человек, другой – служитель Букенбая-батыра. Эти двое были проводниками, сопровождавшими до Уфы обоз с русским посольством, отправленным Тевкелевым на родину.

На свою беду посланцы напоролись на большую – сабель в 80 – банду башкир, которые ездили отгонять казахских лошадей, но вернулись без добычи, и оттого были особенно злы. Встретившуюся им легкую добычу они довольно быстро поймали, причем невредимым остался только Бараш – остальных ранили копьями. У связанных пленников отобрали что было, и решили уже прикончить, но тут раскричался онемевший было от страху Бараш.

Он вопил дурным ослиным криком, что у него важные письма от уфимского воеводы к Тевкелеву, и еще он сопровождает важных людей, а если с ним что-нибудь случится, то и Тевкелеву в степи конец придет. А это русский посол, а не кто-нибудь, вы же, башкиры, сами российские, что же вы творите то, люди!

Услышав о Тевкелеве, вести о котором не смолкали в Степи уже больше года, башкиры остановились. «И стали говорить башкирцы, что убить их досмерти и грабить не надобно, понеже ежели их убить до смерти и потом переводчику Тевкелеву учинитца худо, то их, башкирцов, уфинской воевода перевешает».

Какое там подданство?! «Воровскими» башкирами руководил совсем иной мотив — страх. Великий Страх, еще не пришедший в Степь, но уже маячивший в отдалении, напомнил о себе Хаосу.

И тот принял вызов.

Смешно, но именно в этом мелком и незначительном эпизоде, как в капле воды, отразилась вся та борьба Свободы и Порядка, которая будет бушевать в Степи как минимум два столетия. Не случайно этот эпизод Тевкелев описал в своем дневнике во всех деталях.

«И все башкирцы от них отстали, токмо один башкирец Нагайской дороги Бурзянской волости Акчигит, несмотря ни на кого, стал их вязать и саблею на них много раз рубить кидался; и говорил он, Акчигит, что он не боитца ни от кого, и нихто его не повесит, а ежели Тевкелев пропадет, инде о том не тужит; и стал-де бить их, Абулхаир-хана и Букенбай-батыря людей и посланного от уфинского воеводы, смертным боем. И видя такое ево, Акчигитова, азарничество, протчие башкирцы тайным образом посланного от воеводы уфинского Бараша упустили, то оной башкирец Акчигит Абулхаир-хана и Букенбай-батыря людей убить до смерти не смел, токмо ограбил их».

И вот теперь эти трое израненных бедолаг наконец-то добрались до родных стойбищ. Добрались, надо сказать, в самый неподходящий момент – все и без того были на нервах, противостояние прорусской и антирусской партий из-за отъезда Тевкелева достигло пика, и полыхнуть могло в любой момент, от малейшего пустяка. А тут – такой повод!

Хорошо, что оба вождя «русской партии» сориентировались сразу же. «Абулхаир-хан и Букенбай-батыр заказали людем своим накрепко, чтоб они о том киргис-кайсакам никому не объявили для того, чтоб не было к отъезду переводчика Тевкелева какое помешательство от кайсаков, и не велели они людем своим битыми казатца, пока переводчик Тевкелев из Киргис-кайсацкой орды отъедит».

Вот только Абулхаир, когда соратники опять расходились (в какой уж раз за этот бесконечный день), не удержался, подошел к Тевкелеву и спросил прямо: «Киргис-кайсаки прежде люд был вольной и ни от кого страху не имели, и в подданстве ни у кого не были, для того-де они делают пакости; а протчие киргис-кайсаки есть многие добрые люди, а года два или три придут и все в постоянство; а башкирцы-де, сколько лет в подданстве российском, и туг-де пакости делают».

И что было на это сказать Тевкелеву? Умотавшийся за день до предела, он лишь пробормотал что-то невнятное и неубедительное: мол, наверное, башкиры за воровскими казахами гнались, а тут им эти три казаха попались – вот они и сорвали злость. Впрочем, Абулхаир разговор длить не стал – человеку завтра выезжать в очень трудный путь, что его беседами донимать?

Но наутро никуда Тевкелев не уехал.

Потому что на рассвете к стоянке Тевкелева подъехал большой отряд враждебных казахов во главе с Тянгри-Берди.

В степи ничего скрыть нельзя – любой слух летит по ней, как на крыльях. «Противные» казахи высказали все Абулхаиру напрямик. Мол, мы знаем, что ты отпускаешь Тевкелева. Нет, хан, так не пойдет – после того, что натворили башкиры в Среднем жузе, надо и Тевкелева, и всех состоявших при нем башкир отдать туда на размен. Так будет честно — пусть они сидят там ясырями, пока башкиры не вернут всех пленников. А если ты, хан, башкиров с русскими выше своих соплеменников ставишь, и Тевкелева отпустишь – не жить тебе, хан, после этого среди нас. Да и просто – не жить.

И последнее. На сегодня люди назначили курултай – будем решать, что делать дальше. Ты там, конечно, будешь, но очень бы хотелось увидеть там и Тевкелева, и послушать, что он скажет – если, конечно, ему есть что сказать. Ну, а если не появится – значит, сказать ему нечего. Тогда все понятно, и вопросов нет.

Глядя вслед удаляющемуся отряду, Абулхаир медленно произнес:

— Ехать тебе туда нельзя, Мамбет. Я лисью шкуру поставлю против заячьего хвоста – не выйдешь ты оттуда живым. И не ехать нельзя – это все равно, что заранее расписаться в поражении, после этого можно и не дергаться, никто труса слушать не будет.

— А что же делать? – поинтересовался посланник. И вдруг увидел, как губы хитрого хана изогнулись в улыбке.

— Таймаса вместо себя пошли. Он башкир – кому, как не ему, за грехи башкиров ответ держать? Он знаменитый батыр, его слава впереди него бежит. Его многие знают, многие уважают, поэтому обязательно выслушают. И убивать его точно не будут – какой в этом прок, если ты живой останешься?

Так они и сделали.

Провожая друга на собрание, которое могло стать для него последним, смертельно уставший человек долго молчал в ответ на вопрос: «Так как же все-таки мне там говорить?». Молчал, думал, а потом, наконец, изрек:

— Только не вздумай к ним подлаживаться, и пытаться им угодить. Говори то, что думаешь, поперек говори. Не бойся их задеть, говори так, как говорит человек, за которым стоит необоримая сила. Помни – большую вольность можно победить только великим страхом.

И — ничем другим.

 

Таймас вернулся на следующий день, и все рассказал о собрании.

Как всегда на казахских курултаях, сначала было много криков и обвинений. Все кричали о нападении башкир, и о том, что Тевкелева с людьми надо держать в заложниках, пока башкиры не вернут пленных. А Таймас пускай едет в Башкирию и передаст налетчикам, что казахи ждут ясырей, и до тех пор Тевкелева никто не увидит.

На что Таймас ответил, что никуда он не поедет. В Казахскую орду он приехал, сопровождая Тевкелева, и обратно уедет вместе с ним же. И лучше примет здесь смерть, чем вернется один.

Но вы, казахи, подумайте лучше вот о чем. Год назад вы пошли под руку Белого царя. И что вы сделали за этот год? Разграбили русский караван? Угнали в рабство 16 женок и детей у яицких казаков? Убили и угнали в рабство 40 башкиров, увели у нас почти 6 тысяч лошадей? Это только крупные налеты, а так, по мелочи, по одному-двум, сколько вы у нас пленников увели?

Как вы думаете, русская императрица сильно радуется таким подданным? Или уже думает, что не мешало бы их уму-разуму поучить?

Что же до налета башкиров, то я о том ничего не знаю, и вы все знаете пока только с чужих слов, может, это и неправда вовсе. Но даже если правда – а сколько вы, казахи, нам зла сделали, прежде чем мы вас задрали? Вы и сейчас башкирских детей в Хиву на забаву продаете – кто это терпеть будет, какой человек, какой мужчина за саблю не возьмется? Или вы думали, что Россия вечно будет на ваши пакости утираться? Вам не условия России ставить надо, а молить Аллаха о том, чтобы этот башкирский налет разведкой боем не оказался. А что если терпение у Белого царя от ваших пакостей кончилось, и он велел башкирам отомстить за обиды? Если сейчас не тысяча сабель, а вся Башкирия на конь села и к вашим улусам идет? Что вы делать будете, куда побежите?

Молчите? То-то. Некуда вам бежать, совсем некуда. И не Тевкелева вам вязать надо, не о том думаете. Вам надо думать, как выжить здесь, на новом месте, и с соседями по-людски жить начать.

Тевкелева они задержать задумали! Тевкелев – посол, он здесь всю Россию представляет. Ваши бараньи головы хотя бы понимают, что посла задержать – это все равно что самому царю в еду плюнуть. Вот этого точно никто терпеть уже не будет, поверьте мне, я с русскими всю жизнь бок о бок живу – вот после этого точно по всей степи будут юрты гореть, будут жены над вашими трупами выть и дети плакать: «Ата[4]! Ата!».

Так закончил свою речь Таймас. Но испугать казахов было не так-то легко. После этого поднялся великий шум. Одни кричали, что они ничего не боятся, Тевкелева заберут, и если хотят орысы кровью умыться – пусть приходят. Другие орали, что башкирам такое спускать нельзя, если один раз смолчать – они быстро сюда тропинку протопчут. Третьи вообще шумели что-то невразумительное, и разобрать ничего в общем оре было нельзя.

Наконец, вперед выбился один, самый бойкий, и принялся излагать как по писанному, почему Тевкелева отпускать нельзя ни в коем разе.

Нельзя, — кричал — его живого отпускать! Он всю нашу землю видел: где пастбища, где воды, где колодцы. А на нас он очень зол – потому что мы его вообще ничем не подарили, а наоборот, всю его пожитку разграбили. Он к нам богачом приехал, а сейчас беднее последнего нищего! И ничего обратно уже не вернешь – давно уже все по рукам разошлось, и концов не найти. Забудет он такое? Да никогда! Я бы никогда не забыл, и вы бы никто не забыли. И он не забудет, значит, что? Значит, вернется, благо землю нашу знает, и отомстит обязательно! Только так! Что тогда нам остается? Остается только убить его, раз уж так все получилось. Ничего не поделаешь, такая у него судьба, наверное. Вот так вот. Что я неправильно сказал?

На это Таймас только фыркнул, и закричал, что это только для тебя, голодранца, то, что Тевкелев здесь оставил – немыслимые богатства. А для него это – тьфу, плюнул и забыл. Тевкелев – самой императрицы человек, он по ее милости всем доволен и богат. Ему эта пожитка – так, нищим раздать, ему главное – что он казахов в подданство российское привел, его за это императрица так подарит, как тебе, оборванцу, даже во сне присниться не может, потому что ты даже таких чисел не знаешь. Поэтому то, что его ничем здесь не подарили – ерунда, за это он зла держать не будет. И если вы себя нормально вести будете, хорошими подданными станете – ничего против вас он не затаит.

Тут собрание опять взорвалось воплями: казахи кричали, что Таймас это только что придумал, что не бывает таких богатств, чтобы ради них награбленную пожитку простить, что башкир хитрый это все специально говорит, чтобы Тевкелева у них выручить.

Тут наконец, поднялся один из вождей оппозиции, вышеупомянутый Тенгри-Берды, и обратился прямо к Абулхаир-хану. Он потребовал от него, чтобы тот никуда не отпускал Тевкелева, пока не приедут люди из Среднего жуза, не соберется большой курултай, и не решит его судьбу. А если Абулхаир все-таки отпустит русского посла – «то он, Абулхаир-хан, примет себе великую изневагу».

Тут, наконец, встал молчавший до сих пор Абулхаир, и ответил очень коротко:

— Тевкелева я уже отпустил, и он уедет, когда захочет. С ним уедет мой сын. И слова своего я не нарушу, чем бы вы меня не пугали, и что бы ни сделали. Убьете меня до смерти – дети мои останутся. Детей моих порешите – останется сын, который уедет с Тевкелевым. Белая Императрица его своей милостью не оставит – и кровь мою вам отомстит сын мой.

На том и закончилось собрание. «И киргис-кайсаки-де с Абулхаир-ханом розъехались с великой злобою».

Все слова были сказаны, и оставалось только собраться.

На следующий день к Тевкелеву приехал Абулхаир-хан и привез своего сына и брата, которые должны были ехать с русским послом. Потом подъехали люди Букенбая – двое старшин и племянник батыра, которые должны были ехать в Петербург вместе с сыном Абулхаира, и Худай-Назар-мурза, сопровождавший малый отряд до Уфы. Прибыл «доброжелательной кайсаченин роду машкар Тюлебай-Сакав», который тоже ехал до Уфы. Этот Тюлебай много доброго сделал Тевкелеву в орде, и за это татарин пообещал помочь ему выкупить сына у башкир. Неожиданно для всех приехал никому не известный казах по имени Монак, который привез русскую пленницу – «Сибирской губернии слободы Погоролики порутчикова жену Ивана Ерофеева, сына Серкова, Марину, Иванову дочь». Выкупленную у соседа русскую женщину Монак просил обменять на его дочь, захваченную башкирами в одном из набегов – и Тевкелев пообещал сделать и это.

Лошадей у Тевкелева не было ни одной. Абулхаир, Букенбай и другие верные старшины собрали 15 лошадей – по одной на каждого. Конечно же, никто зимой на одной лошади в путь не пускается, надо как минимум еще одну заводную иметь, но Тевкелев был рад и этому. Во-первых, потому, что всем сердцем мечтал поскорее вырваться из степи – и поехал бы даже на осле верхом. А во-вторых, посланник прекрасно понимал, что собрать даже эти 15 лошадей для казахов было не просто. Казахи были очень бедны в то время, и даже Абулхаир-хан с точки зрения обычного русского помещика был нищим. Не случайно, прощаясь, хан, отводя глаза в сторону, посетовал, что сын его для приема во дворце «не имеет доброва платья, и чтоб також и в том не оставил он, Тевкелев». И Тевкелев с чистым сердцем пообещал, что «також и сына ево в приезде ево в Уфу удовольствуют».

О материальных проблемах хана его давно уже просветил Букенбай: обычный доход хана большей частью складывался из налогов, которые платили «сарты, то есть посадские мужики» принадлежащих хану городов. Но после того как джунгары Ташкент, Туркестан и Сайрам отобрали, Абулхаир постоянно балансировал на грани нищеты – кочевые казахи традиционно никаких налогов не платили, и хан жил едва не подаянием: «и токмо тем довольствуетца, разве мало хто что с воли даст, а в неволе взять ни с кого ничего не могут».

С тем и выехали. Букенбай и Абулхаир со своими людьми провожали их весь день, опасаясь погони. Там, вечером, и расстались уже насовсем. Опытный Букенбай посоветовал путешествовать с опаской, а лучше всего дня три-четыре ехать и по ночам, пока не оторвутся от казахских кочевий изрядно. Они же, Абулхаир и Букенбай, зашлют людей разузнать – не отправит ли все-таки оппозиция погони за русским послом. И если что такое прослышат – непременно придут на помощь.

«Отобью, не бойся!», — улыбкой закончил свою речь задержавшийся дольше всех Букенбай. Он хлопнул друга по плечу своей медвежьей лапищей в знак прощания, повернул коня, и уехал не оглядываясь.

Маленький отряд задерживаться не стал, и поскакал к северу. Мешкать никакого резона не было. Мало им возможной погони, так еще и припасов было в обрез. Перед отъездом только «кайсаченин Чеккур привез кобылу да жеребенка, да Букенбай-батырь кобылу ж и жеребенка на пищу, чем доехали до горы Аририурук, а ехали з 9 дней».

А после горы начался чистый ад. После того, как «мясные» лошади были съедены, и все припасы вышли, еще и погода взяла несчастных на излом. Завьюжили бураны, а жухлую осеннюю траву надежно спрятал высокий снег. Из-за высокого снега отряд Тевкелева еле тащился, а скоро от бескормицы стали падать лошади. Через неделю люди были обречены. Из-за постоянных буранов они сбились с дороги, у них пали все лошади, и отряд пешком тащился наугад – просто из упрямства. Шли, куда глаза глядят, делая не больше пяти-шести верст в день.

Николай Каразин. "В снегах".

Николай Каразин. «В снегах».

Декабрьским днем где-то на севере Великой степи умирал небольшой отряд.

Почти два года назад русский посол Тевкелев ехал во главе блестяще экипированного посольства, удобно восседая в коляске. Сейчас в этом укутавшемся тряпьём доходяге и его спутниках никто не признал бы остатки того великолепного посольства. Слава богу, ночью буран стих, но идти легче не стало – в снег проваливались иногда по пояс. Утром переводчик накоротке переговорил с Худай-Назаром, и они с удивившим их самих спокойствием констатировали – им осталось день-два, не больше. Еды не осталось никакой, сил больше нет, куда идти – ни у кого ни малейшего представления: сколько хватает глаз, вокруг безбрежная белая скатерть степи, и никаких ориентиров. Похоже, к вечеру придется уже кого-то хоронить: сказались «несносные и неизреченные трудности, от которых невозможностей многие люди ослабели и в болезнь пришли».

По всему выходило, что помирать Тевкелеву сотоварищи здесь, в глухой степи, пешими и голодными. А что – не так уж и плохо. Буран похоронит, снегом занесет, до весны пролежишь спокойно, весной кто-нибудь наткнется, к лету слухи до начальства и дойдут – чем закончилась экспедиция Мамбета Тевкелева.

И не пеняйте за цинизм, просто в те времена люди относились к смерти куда спокойнее, нежели сейчас. Это и по документальным свидетельствам видно, да и так в принципе понятно. В отличие от нас, сталкивающихся с безносой хорошо если раз в десятилетие, для них смерть была настолько частой гостей, что к ней неизбежно привыкали. Ну посудите сами – практически всем взрослым людям приходилось хоронить своих детей, потому что детская смертность была огромной. Любая женщина знала, что может умереть родами – эта судьба настигала одну из трех минимум. Да и вообще – смерть всегда ходила рядом. Здоровенный мужик мог зацепиться за торчащий гвоздь, и за месяц сгореть от антонова огня. Это ведь только вырастить человека, на ноги его поставить и в люди вывести – долго, трудно, и требует много времени и стараний. А вычеркнуть его из жизни можно быстро, легко и без особых усилий. Ткнули в драке или на войне в мягкий живот куском железа – и готов. Даже в начале XX века ранение в живот считалось смертельным.

В общем, грядущую смерть Тевкелев и его спутники ждали, наверное, без особых истерик. Хотя наверняка и обидно было помирать вот так – в двух шагах от цели. Наверное, и судьбе это показалось несправедливым, а может, дела свои на земле они еще не закончили. Так или иначе – а пронесло, обошла их костлявая.

Спасли остатки русского посольства разбойники-калмыки. Шайка в 15 воровских калмыков гнала домой угнанных у казахов лошадей. Увидели черные точки на белом снегу – и свернули с дороги, посмотреть, нельзя ли там чем поживиться.

Поживиться не получилось, получилось наоборот – конокрады «на лутчих лошадях уехали, а худых 53 лошадей оставили, которых он, Тевкелев, взял в свой обоз и из оных и на пищу – потому и доехал до башкир».

Почему калмыцкие разбойники это сделали – я не знаю. Нет ответа. В отряде Тевкелева не было их соплеменников – только башкиры, казахи, татарин да русская женщина. Их невозможно было испугать ответственностью или застращать громкими титулами. Им что русский посол, что ханский сын – калмыкам достаточно было просто уехать, бросив встречных на произвол судьбы. Мороз на пару с голодом сделали бы свое дело лучше сабель и ножей, и никто и никогда не узнал бы об этой нечаянной встрече в степи.

Я не знаю – почему. Может быть, просто потому, что все мы – люди. И что-то человеческое всегда живет внутри даже самого забубенного душегуба.

Так или иначе, а до России дошли все. Всех Тевкелев вывел из степи, никого не потерял. Даже несчастная Марина Ивановна, жена поручика Серкова – добрела.

И лишь когда впереди показались первые башкирские стойбища, русский разведчик Мамбет Тевкелев заплакал, и вспомнил про самое главное.

Про город в устье реки Орь.

Город, которого еще не было.



[1] Грубое казахское ругательство

[2] То же самое

[3] И опять ничего цензурного

[4] Ата – отец (тюрк.)

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Один комментарий на “Часть 1 — 35”

  • KVN:

    В качестве комментария вот к этому:
    «Почему калмыцкие разбойники это сделали – я не знаю. Нет ответа. В отряде Тевкелева не было их соплеменников – только башкиры, казахи, татарин да русская женщина. Их невозможно было испугать ответственностью или застращать громкими титулами. Им что русский посол, что ханский сын – калмыкам достаточно было просто уехать, бросив встречных на произвол судьбы. Мороз на пару с голодом сделали бы свое дело лучше сабель и ножей, и никто и никогда не узнал бы об этой нечаянной встрече в степи.
    Я не знаю – почему.»

    Может быть потому, что калмыцких разбойников было >1? — «Was wissen zwei, wisst Schwein»
    («Что знают двое — знает и свинья»). И вы сами пишете, что в степи слухи разносятся со скоростью ветра. Рано или поздно кто то бы проговорился об этой встрече и разбойники получили бы себе в качестве кровных врагов не только хана младшего жуза и пр., но и счет от уфинского (уфимского -?) воеводы.

    Тем более, что оставление в опасности — серьезный грех в тех условиях. Скорее можно получить прощение за молодецкий набег «не на того адресата», чем за это.

    Так мне кажется.

    Как сказал герой Джорджа Мартина по сходному поводу:
    «Я не думаю, что вы убьете десятилетнего мальчика», сказал он, надеясь что прав. «Не этого десятилетнего мальчика. Как вы говорили, у вас тут тридцать три человека. А люди говорят. А вон тот жирный особенно говорлив. Неважно насколько глубоко вы нас закопаете, толки не похоронишь. А потом, что ж… наверное укус пятнистого паука может убить льва, но дракон – это зверь особенный». — «Я предпочитаю быть другом дракона»

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи