PostHeaderIcon Глава 27

Глава двадцать седьмая, про «поворот все вдруг»

Смерть человека редко случается к месту и вовремя. Но старый князь Юрий Звенигородский умер как-то особенно неожиданно, нелепо и очень некстати.

Юрий Звенигородский. Надгробное изображение в Архангельском соборе Московского Кремля, где он, собственно, и похоронен.

Юрий Звенигородский. Надгробное изображение в Архангельском соборе Московского Кремля, где он, собственно, и похоронен.

Еще хотя бы месяц – и пошедшая вразнос и развалившаяся вдрызг система так или иначе сложилась бы в новом виде, оформилась бы заново, собралась в новую мозаику. Хорошую мозаику или плохую – уже не важно. Не до жиру. Важно, что терзавший уже который год Московское княжество хаос сменился бы хоть условным, но порядком.

Увы. Злой фатум не дал Москве и года передышки, да что там года – не дал просто перевести дух. Со смертью Юрия все откатилось назад, на исходную. Все надо было начинать заново, с нуля, вновь как-то выстраивать систему отношений, протягивать властную вертикаль, отлаживать внутренние и внешние связи.

Все с начала.

Вот только делать это предстояло новым людям. Юным, неопытным, но уже очень злым.

Последний из сыновей Донского покинул этот суетный мир. Смена поколений в Московском княжестве завершилась.

Власть в Московском княжестве отошла молодым князьям. К несчастью – очень молодым. Самому старшему из них, Васеньке, было всего девятнадцать лет. Все его двоюродные братья – и трое Юрьевичей, и двое Андреевичей были еще моложе.

По сути, Московское княжество оказалось в руках компании подростков. Зеленых пацанов, не успевших еще ни родить детей, ни испытать радости строительства или эйфории постижения мудрости. Но уже успевших обучиться ненависти, обагрить руки кровью, узнать кровавый угар битвы и неподъемную тяжесть предательства.

И это обстоятельство сыграло едва ли не решающую роль в дальнейших страшных событиях. Волчата остались без старших. Отныне они могли полагаться только на себя. И постигать нехитрую истину, что созидание лучше разрушения, им пришлось самостоятельно. А пришли они к ней далеко не сразу.

Дети часто бывают жестоки. Но в большинстве своем не по свойствам своего характера, не по природным наклонностям, а просто по наивности и незнанию. «Ибо не ведают они что творят», да. Время — это ведь тоже капитал, это не только нажитый геморрой и седые волосы, но и накопленные в коре головного мозга умственные сбережения. Если ты старше, ты не обязательно умнее, но ты обязательно жил дольше. Значит, ты просто больше видел и знал, и у тебя была возможность набрать критическую массу информации, чтобы на ее основе сделать обобщения. А молодые до этого просто не доросли, река жизни еще не донесла их до этого переката.

Вот только жестокость «чистых глазенок» иногда оказывается куда более страшной, чем жестокость взрослых, жестокость осознанная и продуманная. В чем мы вскоре и убедимся. Но прежде чем перейти к живописанию того жутковатого гибрида из «Праздника непослушания» и «Повелителя мух», что учинили молодые князья, давайте на минуту остановимся и попрощаемся со старым князем Юрием. Честное слово, он того заслуживает.

Я не буду говорить о том, что он был неплохим человеком – обо всех его достоинствах и заслугах перед страной я уже рассказывал – и про Рублева, и про храмы, и про все остальное. Но дело даже не в том, что он оставил потомкам.

Князь Юрий, как вы наверняка уже поняли, был невезучим человеком. Он прожил долгую и, по большому счету, честную жизнь хорошего человека, но ему всегда не везло. Он всегда опаздывал, недопустимо медлил, или был непозволительно мягок – в результате казалось бы пойманная птица счастья все равно выскальзывала из рук. Невезение не оставило его и в момент смерти, не рассталось с ним и после нее. Ему не досталось даже заслуженной посмертной памяти.

Историю, как все знают, пишут победители, а хвалить Юрия ни у его соперников, ни у их потомков не было ни малейшего резона. Поэтому посмертный его портрет, написанный историками, не отличался благообразием. Сказалось и влияние авторитетов – большинство просто повторяло (с вариациями) незаслуженную и несправедливую эпитафию, выписанную князю создателем российской истории Николаем Карамзиным: «Юрию было около шестидесяти лет от рождения: не имея ни ума проницательного, ни души твердой, он любил власть единственно по тщеславию и без сомнения не возвысил бы Великокняжеского сана в народном уважении, если бы и мог удержаться на престоле Московском[1]».

Позже оценки историков смягчились, но все равно в лучшем случае мы имели что-нибудь вроде «князь Юрий олицетворял собой старую, отжившую систему, выступая против прогрессивных тенденций к централизации власти» и т.д. и т.п. Но чаще всего о Юрии просто предпочитали не вспоминать – ну малозначащая фигура, да и неудобная очень, слишком уж разителен контраст между его субъективной привлекательностью и объективной «ретроградностью».

Смерть Юрия, конечно же, спутала все карты. Но если пренебречь невнятностью расклада, то следует признать, что козыри были на руках у Юрьевичей. За ними оставалась Москва, где сидел оставленный отцом Косой, два Дмитрия с изрядным войском стояли в нескольких переходах от Нижнего Новгорода, а Васенька, несмотря на смерть заклятого врага, оставался все тем же нищим и беззащитным беглецом.

Казалось, что со смертью Юрия изменится только имя Великого Московского князя – не более, а династия Юрьевичей, закончив дело отца, прочно утвердится на престоле. К тому все и шло. Оставшийся старшим в семье Василий Косой объявил о своем восшествии на московский стол и отправил к братьям гонца с известием о новом великом князе: «По сем же и сам присла к ним, поведа отчю смерть, а свое здоровие и княжение[2]».

Но тут случилось неожиданное, и случившийся казус до сих пор смущает умы историков. Оба младших брата категорически отказались признавать Василия Косого своим господином и великим князем. В ответ Косому в Москву ушло послание, примечательное одновременно и дерзостью, и каким-то грустным фатализмом: «Аще не восхоте Бог да княжить отец наш, а тебе мы сами не хотим…[3]».

Исследователи по-разному трактуют это решение обоих Дмитриев: в этом видят и опасливый прагматизм – мол, им стало известно, что положение Василия Юрьевича в Москве было далеко не прочным; и боязнь сильного конкурента. Дескать, кто бы ни стал князем, младшие Юрьевичи в любом случае оказывались в подчиненном положении, а правление слабого и ничтожного кузена им показалось выгоднее, чем владычество сильного и волевого брата.

Все эти догадки выглядят вполне резонными, но главным при принятии решения, наверное, было не это. Ни Шемяка, ни Красный еще не были — не успели стать — политиками. Особенно Красный, которому все произошедшее наверняка казалось каким-то дурным сном, затянувшимся кошмаром. Последыш, отцовый любимчик, он едва ли не впервые в жизни покинул тятеньку, в первый раз был отпущен на свободу – и в этот самый миг потерял отца навсегда. Никогда не живший самостоятельно, привыкший во всем подчиняться отцу, он остался без малейшей опоры под ногами. Слишком мягкий и добрый для этого сурового времени, Красавчик, привыкший быть за надежной спиной отца, наверняка просто не знал, не имел представления – как жить дальше. На счастье, рядом есть взрослый и сильный брат, который все решит и скажет, что делать.

Но и Шемяка, хоть уже и повидал уже кое что в жизни, был еще очень молод. Жизнь просто не успела научить его расчетливому цинизму политического деятеля. Сами помните: в 17-18 лет человек живет не умом, а чувством, и его поступками правит не разум, а порыв. В это время бесполезно убеждать: «Не делай глупостей» — хотя бы потому, что ничего другого человек в этом возрасте делать не в состоянии. Предугадывать реакцию юнца бессмысленно — пока жизнь не выдубила шкуру, он способен как на величайшую низость, так и на немыслимое благородство.

А теперь взглянем, что мы имеем. Есть двое братьев, юноша и подросток, которые только что потеряли любимого отца. Папу, который был самым лучшим человеком на Земле, потому что не шел против совести и правды. Который никогда не был мятежником, а всего лишь хотел получить то, что принадлежало ему по праву, по многовековым заветам предков. Да, человек предполагает, а бог располагает. Господу почему-то не угоден был звенигородский князь на московском столе («Аще не восхоте Бог…»), и сейчас, когда Провидение во второй раз не позволило отцу править, сомневаться в этом больше не приходилось.

Но права-то его на престол были истинными! И горькая ирония судьбы состояла в том, что сейчас, согласно той самой древней системе преемственности, которую галичане и отстаивали всегда не жалея сил, московский стол должен был отойти Василию Васильевичу. Без вариантов. По любому счету — и как сыну своего отца, и как старшему в роду. Оспаривать это – значило расписаться в том, что семья Юрия дралась не за правду, а за собственную выгоду, а галичане были не борцами за торжество справедливости, а презренными мятежниками.

И значит, как это ни противно, придется отдать Москву этому ничтожному слизняку Васеньке – хотя бы ради того, чтобы не запятнать доброго имени отца.

Конечно, наверняка все было не так благостно – жизнь есть жизнь. Наверное, свою роль сыграла и обида на Косого, который принял решение самолично, ни словом не посоветовавшись с братьями. Безусловно, на выбор Дмитриев повлияла и личность Косого – перспектива оказаться под властью этого угрюмого и злобного человека не радовала даже родных братьев «…а тебе мы сами не хотим…».

Так или иначе, но сидевший в Нижнем Васенька скоро получил известие, которым, надо думать, был просто ошарашен. Стоявшие во Владимире младшие Юрьевичи признавали его права на Великое княжество Московское, и предлагали свое содействие в его утверждении на великокняжеском столе. Естественно, изгой не раздумывал ни минуты – «…прииде к ним князь великий, и смирившеся, поидоша к Москве[4]». И очень показательно, что московские летописцы позже ни словом не обмолвились о том, что Василий II посажен был на престол в 1434 г. его злейшим врагом Дмитрием Шемякой.

Все в очередной раз перевернулось с ног на голову.

Теперь уже сидевший в Москве Косой оказался в положении одинокого изгоя. Войска у него не было – московские и галицкие полки отец отправил с братьями в погоню за Васенькой, на чью либо поддержку рассчитывать не приходилось – после бунта братьев он оказался в политической изоляции. Ну а полагаться на верность москвичей в перспективе приближающегося войска мог только идиот.

Василий Косой не был ни идиотом, ни даже дураком. А в придачу к уму обладал еще и ослиным упрямством и бешеной волей.

Поэтому ни оборонять Москву до последнего, ни сдаваться на милость торжествующего тезки не собирался. Он просто выгреб все московские сокровища, прихватив не только великокняжескую, но и городскую казну, собрал все оставшееся в городе войско, кликнул всех своих сторонников, на самый худой случай прихватил с собой в качестве заложницы тещу нашего Васеньки Марию Голтяеву – и утек из города.

Позже посчитаемся.

[1] Карамзин Н.Н. История государства Российского. СПб.: Тип. Н. Глеча, 1819 г. Т.5 С.264.

[2] ПСРЛ. Т. 26. 1959 г. С. 191

[3] Там же.

[4] ПСРЛ. Т. 26. 1959 г. С. 191

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи