PostHeaderIcon Глава 29

Глава двадцать девятая, про ростовскую охоту на крупного зверя

 

Долго ждать не пришлось – всего лишь через месяц Косой с набранным войском уже был в Костроме, где и расквартировался, начав подготовку к очередному походу. Но на сей раз укрепиться основательно ему не дали – к городу подошло московское войско и встало неподалеку от Ипатьевского монастыря.

Князь Василий Юрьевич Косой. Посмертное изображение в Архангельском соборе Московского Кремля.

Князь Василий Юрьевич Косой. Посмертное изображение в Архангельском соборе Московского Кремля.

Казалось бы – Косой в очередной раз попался. Силы его в этот момент явно были невелики, и все, что требовалось от москвичей – это напрячься, взять город и покончить с упертым мятежником раз и навсегда.

Но Васенька вновь удивил. Вместо того чтобы воевать, московский князь неожиданно предлагает Косому мировую – заключить «договор о ненападении» и получить в качестве отступного удел покойного дядьки Петра – все тот же многострадальный Дмитров, который стал уже какой-то разменной монетой, кочующей из рук в руки.

И здесь промосковские историки вновь начинают юлить и путаться в показаниях – одни ссылаются на разлившуюся по весне реку Кострому, разделявшую врагов, которая «помешала биться», другие говорят о том, что Василий II узнал о скором приходе к Костроме отряда вятчан, посему и решил упредить неблагоприятное развитие событий заключением мира. Но на самом деле, и об этом тоже говорят, и все чаще, Васенька, похоже, пошло испугался. Побоялся испытывать судьбу. Своим каким-то безоглядным презрением ко всем препонам и вывертам судьбы Косой, похоже, просто запугал московского князя, подавил его волю, как удав у кролика. И все потому, что с избытком был наделен именно теми качествами, от отсутствия которых Васенька и маялся всю жизнь – волей к победе и безудержной отвагой.

Этот безбашенный отморозок вообще мало походил на своего знаменитого отца, и был, по большому счету, примитивным хищником, но его стойкость и личное мужество не могут не вызывать уважение. Да, с прочими достоинствами у Косого и впрямь было не ахти, но зачем отрицать очевидное – стойкости и мужества ему не просто отвесили сполна – ему их явно переложили. И эта бьющая через край жизненная сила, какая-то нарочито-вызывающая демонстративность «смотри, тля зеленая, каким ты не будешь никогда!» — просто гипнотизировали Васеньку. Своего тезку он боялся отчаянно, при виде Косого ему, наверное, хотелось зажмуриться, закрыть ладошками уши и забиться в темный уголок – пусть оно как-нибудь само собой рассосется.

Косой, как мы уже упоминали, дураком не был, и в случае крайней необходимости свою злость смирять умел. Он прекрасно понимал, что передышка ему нужна как воздух, что необходимо собраться с силами – и поэтому, придавив свою неуемную жажду мести, договор подписать согласился. Он признал Василия Васильевича «старшим братом», обязался не брать великого княжения, даже если татары ему предложат, обязался отдать все награбленное в Москве… Думаю, если бы ему предложили признать Васеньку губернатором острова Борнео, он бы и это подписал не раздумывая – все равно выполнять этот договор Косой не собирался ни секунды.

Вскоре двоюродные братья разъехались: один Васенька поехал в новообретенный Дмитров зализывать раны и собираться с силами, другой, счастливый тем, что хотя бы на время избавился от дамоклова меча, отправился в Москву.

Как и следовало ожидать, в тихом Дмитрове Косой долго не просидел – слишком горяч был. Уже осенью он отослал в Москву соответствующие «разметные грамоты», сообщая что «ипатьевский договор» отныне стоит не дороже пергамента, и выехал из Дмитрова в Кострому. А по дороге, в ознаменование своего выхода на тропу войны, пограбил владения ростовской епископской кафедры, чей представитель в Устюге сделал все, чтобы не понравиться Василию Юрьевичу.

В Костроме, собирая силы, Косой просидел до холодов. Когда же встал «зимний путь», сделавший возможными его излюбленные быстрые переходы, князь перешел к активным боевым действиям. Для начала он решил вернуть себе родовое гнездо — Галич. Сидевшего там Дмитрия Красного он всей душой презирал, в расчет принимать не собирался и действительно – вышиб младшего брата из города без особого труда. Не этому агнцу блаженному тягаться с тем матерым волком, в которого вырос Васька Косой.

Главной целью Косого была, конечно же, Москва, но перед тем, как идти на столицу, отверженному князю надо было сделать еще одно неотложное дело. Вернуть давний должок.

Путь Косого лежал на север. В Устюг. Напомнить кой-кому про 15 апреля.

1 января 1436 года дружина Косого, традиционно сопровождаемая воинственными вятичами, осадила Великий Устюг. Жители города прекрасно понимали, какую участь назначил им Косой, поэтому держали город с мужеством людей, которым нечего терять. Девять недель, больше двух месяцев стоял небольшой и слабо укрепленный Устюг. И лишь в конце зимы на улицы города прорвались люди Косого.

Судьба устюжан была печальна – мстительный князь залил город кровью. Косой «город взял, а князя великого воеводу Глеба Ивановича убил Оболеньского, и десятинника владычня Иева Булатова повесил, и многих устюжан, бояр и гостеи, посекл и повешал, поминая им ту злобу, что хотели его самого изъимати[1]».

Как мы видим, всем участникам давешнего заговора Косой отвесил полной монетой. Об участи неизвестного доброхота, как и об имени сего предусмотрительного мужа, история умалчивает. Зная характер Косого – вполне мог и угодить под горячую руку.

Куда двинется Косой после расправы над Великим Устюгом – можно было только гадать. Московским властям ясно было только одно – со старшим сыном Юрия Звенигородского надо кончать, и затягивать с этим делом нельзя, иначе его бешеный напор мог вылиться во что угодно.

 

***

 

Драки с кузеном Вася боялся отчаянно, поэтому войско собирал, как будто не на расправу с невеликой бандой буйного «полевого командира» отправлялся, а как минимум на завоевание соседнего княжества шел. Московских войск ему показалось мало, поэтому под ружье поставили всех, стянули все подконтрольные силы.

На усиление московской дружины прибыли с войсками представители всех ветвей семьи — Иван Андреевич Можайский и Дмитрий Юрьевич Красный. К походу присоединился и алчущий мести преемник казненного Косым князя Романа — ярославский князь Александр Федорович Брюхатый. Наконец, вызвали знаменитого литовского князя Ивана Друцкого по кличке «Баба». Чем этот русский витязь заслужил столь неблагозвучное прозвище – ведает только небесная канцелярия, причин может быть сотня – до банального «бабьего лица» или «бабьего голоса». Но уж точно — не характера. Иван «Баба» Друцкий был одним из самых знаменитых русских воителей того времени, за что, собственно, и был зван в компанию, подобно тому, как храбрейших героев Эллады собирали на какую-нибудь Калидонскую охоту. Баба ждать себя не заставил, благо зимой 1435/36 года жил в Пскове, и вскоре прибыл к московскому двору со своим отрядом, снаряженным по европейскому образцу – так называемыми «копейщиками», тяжеловооруженными всадниками.

Компания, как мы видим, собралась более чем солидная. Перевес сил мог быть и большим, если бы не сволочной (извините, но другое слово подобрать сложно) характер нашего Васеньки.

Дело в том, что, когда Косой еще терзал сопротивляющийся Устюг, в Москву прибыл Дмитрий Шемяка. Средний сын Галицкого князя все это время сидел в своем Угличе, и ни в какие разборки не встревал, будучи занят более приятными делами. В Москву он прибыл по важному делу – звать великого князя на свою свадьбу. Наш силач собрался жениться на дочери удельного князя Дмитрия Заозерского Софье.

И тут нашему московскому невротику вдруг примерещилось, что Шемяка намерен изменить и переметнуться к старшему брату. Поэтому вместо поздравлений он, не мудрствуя лукаво, повелел Шемяку схватить, и бросить в темницу. Несостоявшегося молодожена быстренько оправили «в железо», и заточили в каменном мешке в Коломне.

Если честно, иногда дурость и подлость моего героя меня просто шокирует. Да что меня – даже явно не любивший галицкое семейство Карамзин, и тот должен был заметить: «Злобясь на его брата, Василий оковал Шемяку цепями и сослал в Коломну. Действие столь противное чести не могло быть оправдано подозрением в тайных враждебных умыслах сего Юриева сына, еще не доказанных и весьма сомнительных[2]».

Действительно, предположения некоторых историков в стиле «по-видимому, в данное время Василий Юрьевич поддерживал связь со своим братом Дмитрием Шемякой» не выдерживают никакой критики. Это каким же надо быть идиотом, чтобы накануне собственной свадьбы не только ввязаться в заговор, но еще и отправиться после этого в Москву – добровольно и в одиночку!

Так или иначе, ничего хорошего своей подлостью Васенька не выгадал. Скорее наоборот – узнав о вероломном пленении своего господина, весь «двор» Шемяки снялся и в полном составе отправился под знамена Василия Косого. Когда тот, расправившись с устюжанами, до начала весенней распутицы успел привести свое войско в Вологду, там его ждал приятный сюрприз – порядка полутысячи всадников «княжи Дмитреевы братки[3]» во главе с воеводой Акинфом Волынским. Узнав об уходе воинов Шемяки, Василий понял свою ошибку и попытался «отыграть назад» — по его приказу Шемяка был освобожден от оков и смог жить в Коломне на положении «расконвоированного». Но это ничего не изменило.

И та, и другая рать уже были собраны, и теперь судьба московского княжества должна была решиться в большом сражении.

Решающая битва произошла 14 мая 1436 года где-то в окрестностях Ростова. Незадолго до этого Косой в очередной раз продемонстрировал редкостную самоуверенность. Своего московского кузена он, похоже, искренне презирал, и в победе над ним не сомневался, поэтому, дождавшись ледохода и перейдя Волгу, он (накануне генерального сражения!) разделил свои силы. Изрядная часть рати Косого — 400 вятичей — ушла вверх по Волге к Ярославлю. Московская разведка, впрочем, тоже не дремала, и на перехват была отправлена изрядная дружина, во главе которой защищать свои земли отправился ярославский князь Брюхатый. Но если для московской рати эта потеря была малосущественной – людей и без того хватало, то невеликие силы Косого уход ударной группировки изрядно обескровил.

Поэтому, когда войска московской коалиции и силы Косого сошлись, стало ясно, что численное превосходство москвичей просто подавляющее. Косой понял, что шансов на победу у него практически нет. Разве что…

И тут у него возник авантюрный до предела план, который, однако же, при всем при том мог и сработать.

Когда обе рати, наконец, подтянули все свои обозы, и встали в пределах видимости, Василий Юрьевич отправил Василию Васильевичу парламентера – монаха Русана из расположенного неподалеку Борисоглебского монастыря. Тот и сообщил великому князю, что кузен предлагает ему не мучить уставших на марше людей, и отложить сражение до утра. Предложение было резонным и вполне обыденным – в те времена подобные джентльменские жесты на поле боя были в порядке вещей. Васенька на отсрочку согласился и распустил свои полки, которые разъехались по окрестностям «вси кормов деля» — война войной, а обед по распорядку.

И вот, когда московское войско мирно шуровало по окрестностям по части пожрать себе и лошадям, к шатру великого князя прискакал орущий во все горло дозорный. Оказывается, предложение Косого было лишь уловкой, а на деле вся галицкая рать в полном составе и боевом построении уже несется, набирая ход, с тем, чтобы ударить по лагерю Василия II.

Расчет Косого был прост – не имея достаточно войск, чтобы одолеть все силы собравшегося альянса, он решил, усыпив бдительность, прицельно ударить по ненавистному двоюродному брату, обезглавив таким образом коалицию. К тому же, насколько Косой знал брата, велика была вероятность того, что Васенька по своему обыкновению струсит и побежит с поля боя сломя голову, сея панику и удобно подставляя спину для удара.

Косой действительно был талантливым полководцем. Его расчет был безукоризненным – это действительно был единственный реальный шанс на победу.

Но гениальный план сорвался из-за досадной мелочи.

Васенька не побежал.

Да, жизнь действительно лучший педагог. Она учит всех.

Даже Васеньку.

Каким-то образом он собрал в кулак все свое невеликое мужество и приказал трубить тревогу. На его счастье, московские полки не успели разбрестись далеко – пылкий Косой в очередной раз поторопился, и эта ошибка стала для него роковой. Услышав сигнал, разбредшиеся московские силы со всех сторон устремились назад к княжьей ставке, на ходу перестраиваясь в боевой порядок — и просто опрокинули невеликое войско княжьего тезки.

Косой понял, что битва проиграна, и попытался повторить то, что ему удалось полтора года назад под Которослью – пользуясь суматохой, уйти с небольшим отрядом. Вырваться из этого не побоища даже, а избиения, запутать следы, уйти от погони, скрыться где-нибудь за кордоном, зализать раны – чтобы потом вернуться, все начать заново, и на сей раз уже непременно дотянуться до тонкой шейки ненавистного братца…

Не получилось. Уходящего галичанина опознал один из московских воевод, Борис Тоболин, и, крикнув на подмогу рубившегося неподалеку Бабу Друцкого, кинулся в погоню.

Когда-то это должно было случиться. Столь милостивая к бесшабашному князю госпожа удача изменила ему. Баба с Тоболиным догнали Юрьевича и сдернули с седла. Все закончилось буднично и страшно — пока Косой, хрипя от ярости, катался по весенней духмяной траве и грыз землю, победители, навалившись вдвоем, умело вязали пленнику руки…

Бывший удельный князь московский Василий Юрьевич Косой был привезен в лагерь победителей, а оттуда под усиленным конвоем отправлен в Москву.

С решением великий князь не медлил – ровно через неделю после битвы под Ростовом старший сын звенигородского князя был ослеплен в московской тюрьме и брошен в каменный мешок, где ему предстояло гнить долгие годы.

Соратников Косого ожидала столь же незавидная участь – вятский воевода Дятел был повешен в Москве, а другого вятича, Семена Жадовского, и до столицы не довезли, отдав на расправу разъяренной толпе «в Переславли», где его «чернь мужики ослопы убили[4]», то есть забили насмерть дубинами. Отправленные «пошалить» в Ярославле вятичи, надо сказать, малость поквитались за смерть земляков, весьма удачно разобравшись с посланным на перехват московским войском. Им даже удалось схватить князя Александра Брюхатого и увести его в Вятку, но что это уже решало? Так, подсластить пилюлю окончательного поражения.

13 июня 1436 года княжьим велением из-под стражи был освобожден удельный князь Дмитрий Юрьевич Шемяка.

Средний сын покойного звенигородского князя подписал с Васенькой «докончание», в котором этот раз признал себя «молодшим братом» Василия Васильевича. Шемяка подтвердил также переход удела Василия Косого (Дмитров и Звенигород) Василию II и обещался городов этих не оспаривать. Ржеву и Углич ему оставили.

Ровно через месяц после битвы Дмитрий Шемяка тихо отъехал в свой удел. А что? Жить-то надо. Если подумать, участь удельного князя не худшая из возможных. Брату очи обратно не вставить, а его самого вот уже полгода дома ждет молодая невеста. В общем, обиду средний брат проглотил.

Но не забыл.

Василий II, казалось, одержал окончательную победу. Междоусобица в Московском княжестве затихла. Затихла надолго – на годы.

[1] ПСРЛ. Т. 23. 1910 г. С. 149

[2] Карамзин Н.Н. История государства Российского. СПб.: Тип. Н. Глеча, 1819 г. Т.5 С.266-267.

[3] ПСРЛ. Т. 23. 1910 г. С. 149

[4] ПСРЛ. Т. 23. 1910 г. С. 149

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи