PostHeaderIcon Глава 30

Глава тридцатая, где автор занимается нумерологией и сокрушается о падении нравов

И вот здесь, почтенный читатель, нам придется остановиться для того, чтобы провести длинную и жирную черту, которая рассечет надвое не только нашу печальную повесть, но и в какой-то мере русскую историю.

Работа "Погасшая свеча" авторства Жанна JanI.

Работа «Погасшая свеча» авторства Жанна JanI.

По самой простой причине — ослепление Василия Косого стало рубежом. Попранием некоего порога, которого до этого не переступал никто и никогда. Васенька сделал шаг, после которого – все. Пути назад больше не было.

Это деяние поразило всех, не только князей — все княжество. Все просто потрясенно примолкли, и не случайно столь непривычно тихим и послушным стал даже буйный Дмитрий Шемяка. Неслыханность свершенного просто придавила его, и от этого шока он оправился далеко не сразу.

Дело даже не в злодеянии, «о коем» — как скорбно резюмировал Карамзин – «не слыхали в России со второго-надесять века[1]». Большего или меньшего масштаба злодейства были тогда вовсе не диковинкой. Даже в нашем рассказе печальная участь расправы – и страшной расправы — постигла уже не одного героя: Морозов, Всеволожский, ярославский князь Роман, устюжане… Но сейчас… Сейчас свершилось неслыханное – один член семьи поднял руку на другого.

Почему неслыханное? Я уже говорил и еще раз повторю – московские властители были семьей. В самом прямом смысле – группой родных людей. Обычной семьей со всеми прилагающимися атрибутами – приветами и гостинцами, тетелюбами и дядесережами, с походами в гости, поездками детей на лето к бабушке и шумными многолюдными сборищами «всех наших» на свадьбах или похоронах. Где молодые отцы, как горделивые петухи, взахлеб хвастают братьям своими первенцами, а постаревшие матери отправляются в вояжи по семьям давно выросших детей – повидаться и посмотреть, кто как живет. Да, они были княжеской семьей. Но и в княжьих семьях все так же, как и у простых людей – в одних «роднятся», в других – живут отчужденно.

Московские держались кучно и были, пожалуй, самой дружной семьей среди всех русских князей. Они на протяжении поколений ощущали себя родней. Близкими людьми, собранными судьбой воедино, и нарушить эту общность, заданную свыше, не в правах человеческих. «Кровь никогда не предаст», «кровь себя напомнит», «наша кровь» — все это люди сказали не сегодня, и не вчера. Даже в самые тяжелые времена человеку необходимо на кого-то полагаться, и обычно людьми, которым веришь по умолчанию, становятся кровные родственники. Не случайно во все времена и во всех культурах преступление против «своей крови» считалось самым тяжким.

Но Вася нарушил не только этот общечеловеческий принцип. Он попрал гораздо большее – завет предков. Да, в истории, а тем более в непосредственной близости от трона случалось всякое – но не у москвичей. Завет великого князя Семеона Ивановича Гордого, слова, которыми он завершил свое завещание, стали своеобразным девизом этой семьи:

«А пишу вам се слово того для, чтобы не перестала память родителей наших и наша и свеча бы не погасла[2]».

Впрочем, об этом лучше меня сказал Александр Панченко, один из признанных мэтров изучения Древней Руси: «Судя по духовным грамотам первых московских князей, они любили выражение: «свеча бы не погасла». Ему придавалось особое, даже чрезвычайное значение. Это были заветные слова, «ясак», выражаясь по-старинному,— то есть пароль, своего рода семейный девиз, притом девиз созидательный. Московские князья … крепко держались друг за друга, почитали родителей и заботились о чадах: в первых пяти поколениях, от младшего сына Александра Невского Даниила, который получил в удел Москву в 1263 году и «затеплил свечу», и до Василия Дмитриевича, наследовавшего победителю Мамая, нет или почти нет фамильных распрей — дело для тогдашней Руси неслыханное[3]».

Это в самом деле так – и про «почитание родителей», и про «заботу о чадах». Читая завещания московских князей невозможно отделаться от впечатления, что князей в них не видно. Есть лишь обычные отцы, разговаривающие со своими детьми. Вот, к примеру, как дед моих героев, Дмитрий Донской обращался к наследникам: «Дети мои, младшие братья князя Василия, чтите и слушайте своего брата старшего, князя Василия, вместо меня, своего отца; а сын мой князь Василий держит своего брата князя Юрия и своих братьев младших в братстве без обиды…[4]».

Эту свечу хранили пять поколений. Пять поколений. В шестом Васенька поднял руку на двоюродного брата.

И пролитая кровь Косого стала своеобразным проклятьем, наложенным на следующие пять поколений.

Жестокость, какая-то звериная безжалостность, станет отныне в этой семье страшной обыденностью, позволившей «первому русскому диссиденту» Андрею Курбскому публично обозвать московских князей «издавна кровопивственным родом». Ни одной семье больше не быть счастливой, брат будет вставать на брата в каждом поколении. О Васеньке речь впереди, его сын, Иван III, поднимет руку на братьев и внука, следующий, Василий III – сведет счеты с племянником, Иван IV Грозный убьет двоюродного брата и сына… На последнем проклятом поколении — пятом, на тихом и кротком Федоре Ивановиче «свеча погаснет». Династия прервется.

Кончится семья.

Как мы увидим дальше, с ослеплением Косого ничего не завершилось. Стрелка жестокости зашкалила. Нас еще ждет какая-то безумная вакханалия братоубийственной резни, где ни в грош не будут ставить даже кровных родственников, резать князей, что уж говорить о боярах. А ведь когда-то Дмитрий Донской публично казнил одного своего боярина, уличенного в наведении на Москву татар, и летописец отметил это как чрезвычайное происшествие. Впрочем, жестокость, продемонстрированная Васенькой, не была исключительной привилегией княжеской семьи.

Читая летописи тех лет, трудно отделаться от впечатления, что не только над Москвой — над всем регионом разбили пресловутое зеркало тролля из сказки Андерсена. Люди озверели во всех краях. Ведь везде резались, резались с каким-то безумным ожесточением – везде! И в «татарской» России, и в «литовской», и в Орде, и в Литве, и в Польше, и в Чехии, и в Прибалтике…

Нормальные, мирные и добродушные ранее люди вдруг ни с того, ни с сего превращаются в каких-то зверей и начинают злодействовать. Литовские правители творили преступления, перед которыми васенькино злодейство выглядело невинной шалостью – достаточно вспомнить Свидригайло. Этот друг князя Юрия, который до сей поры выглядел в летописях эдаким добродушным хлебосолом, любившим поесть и выпить, вдруг ни с того, ни с сего совершает неслыханное злодейство. За два года до ослепления Косого, в июне 1435 года он, заподозрив не боярина, и не князя даже, а главу русской церкви митрополита Герасима в какой-то «измене», приказал сжечь его на костре.

По меркам того времени поступок не просто неслыханный – немыслимый, дикий! Ни до, ни после история русской церкви не знала ничего подобного. Преступление Свидригайло просто не укладывалось в голове у людей, и даже летописцы, не сговариваясь, устроили вокруг этого эпизода истории какой-то «заговор молчания». Ни в одной летописи вы не найдете объяснения, да что объяснения – просто детального изложения этих событий. В итоге историкам пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы восстановить хотя бы общую канву событий. Полное впечатление, что монахи, писавшие летописи, боялись осквернить себя даже простым рассуждением об этом немыслимом святотатстве.

Причем этот неизвестный науке вирус зверства поразил не только сильных мира сего, но и простых людей. Летописи, естественно, о них не писали никогда, и чтобы заслужить себе строчку в этой объемной разлохмаченной книге, надо было совершить что-то из ряда вон выдающееся. Но вы только гляньте — летописи того времени просто пестрят записями вроде строчки, о которой мы подробно поговорим ниже: «Тое же весны Федко Блудов Сука Василья убил да Ивана Григорьевича Протасьева утопил. Того же лета и самого Федка, поимав, повесили на Коломне на осокори (тополе)[5]». А сколько таких Федек повисло на тополях, не удостоившись упоминания на драгоценном пергаменте?

Эту странную особенность описываемых времен заметил, естественно, не только я. Вот что пишет известный историк русского Средневековья и очень хороший писатель Николай Борисов: «В середине XV столетия на смену патриархальному добродушию приходит невиданная ранее свирепость. Эта перемена была ускорена московской усобицей времени Василия Темного. Однако она случилась бы и без нее, хотя несколько позже. Жестокость – необходимый инструмент правителей переломной эпохи[6]».

Николай Сергеевич абсолютно прав. Эта вспышка жестокости действительно была неизбежной. В истории вообще крайне редко что случается «просто так». Я сейчас попробую изложить свое мнение о причинах случившейся «эпидемии свирепости».

Но для этого мне придется забежать немного вперед, и рассказать вам эпизод, который случится через несколько лет после ослепления Василия Косого. Не волнуйтесь, связности повествования такое «заглядывание в будущее» не нарушит. Это именно что эпизод, малозначащий исторический факт, промелькнувший в хронике между делом, и никаких последствий не имевший. Таких много, они не имеют никакого отношения к теме моего рассказа, и я их обычно пропускаю, чтобы не перегружать повествование.

Но мимо этого пройти не могу – при всей своей малозначимости он очень символичен. Поэтому слушайте повесть о незадачливом налетчике Мустафе…

[1] Карамзин Н.Н. История государства Российского. СПб.: Тип. Н. Глеча, 1819 г. Т.5 С.268.

[2] Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV – XVI вв. М., Л. 1950 г. С. 14.

[3] Гумилев Л., Панченко А. Чтобы свеча не погасла: Диалог. цит. по электронной публикации http://gumilevica.kulichki.net/TNEC/tnec02.htm

[4] Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV – XVI вв. М., Л. 1950 г. С. 36.

[5] ПСРЛ. Т. 23. 1910 г. С. 150

[6] Борисов Н. С. Иван III. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 585

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи