PostHeaderIcon Глава 33

Глава тридцать третья, где появляется позабытый было герой

В замиренном Московском княжестве вроде бы наступили новые времена. После поимки и ослепления Косого жизнь начала налаживаться – Васенька правил в Москве, выведенный из игры Косой сидел в железе там же, а Шемяка мирно жил в своем уделе, обустраивая маленькое семейное счастье с молодой женой. Никто ни с кем счеты не сводил, и ничьи вооруженные отряды не шастали по московским землям туда-сюда. Эта пастораль продолжалась чуть больше года, пока в столицу не пришла тревожная весть – неподалеку от границ княжества объявились татары. Причем не пришедшие пограбить и исчезнуть, а, судя по всему, решившие обосноваться надолго. К границам русских земель прибило небольшой обломок разваливающейся степной империи; группу изгнанников, которым некуда было податься. Тоже, надо сказать, ничего выдающегося, если бы не одно обстоятельство — возглавлял эту «орду малую» не какой-нибудь заштатный эмир, а недавний «царь ордынский» Улу-Мухаммед.

Улу-Мухаммед на подступах к Белеву. 1437 г. - с картины Н.Петрова

Улу-Мухаммед на подступах к Белеву. 1437 г. — с картины Н.Петрова

Дело в том, что за те годы, пока мы наблюдали за московским княжеством, в Орде произошло немало интересных событий. Как вы помните, со «степным царем» мы распрощались, когда тот, после разбора тяжбы Васеньки с дядей Юрием, собирал войско против идущего на него войной «маленького тезки» — Кичи-Мухаммеда. Ту битву Угу-Мухаммед выиграл, но дальше удача отвернулась от старого хана. Мельтешение алчущих власти чингизидов вокруг степного престола и не думало завершаться. Через несколько лет Улу-Мухаммеду не повезло – его выбил из Сарая пришедший из Литвы хан Гиас-эдин. Победитель, впрочем, торжествовал недолго – буквально через несколько месяцев Гиас-эдин неожиданно скончался. После его смерти в степи осталось три главных претендента на вакантный престол – сам Улу, уже знакомый нам Кичи-Мухаммед, кочевавший в Нижнем Поволжье, и некто Сеид-Ахмат с западных улусов империи, сосед Литвы. В опустевший Сарай первым успел Кичи-Мухаммед, который и был провозглашен ханом.

Осевшего после изгнания в Крыму «Большого Мухаммеда» такой расклад, естественно, ни мало не устраивал, и он пытался вернуть себе престол. Два Мухаммеда, Большой и Маленький, схлестывались в битвах несколько раз, но решительной победы не смог одержать никто. Устав терять людей, и резонно опасаясь Сеид-Ахмада, который, подождав еще немного, вполне мог без особого труда разобраться с обескровившими друг друга противниками, оба чингизида вражду прекратили и заключили договор. Долгая распря закончилась «вничью», заключенный пакт просто закреплял «статус-кво» — приволжские земли и сарайский престол на законном основании стали принадлежать Кичи-Мухаммеду, а Крым остался за Улу-Мухаммедом.

Увы, неприятности старого хана на этом не закончились. В Крыму старый чингизид не прижился – на полуострове сарайский хан, несмотря на свое происхождение, все-таки был чужаком и довольно быстро повздорил с местной аристократией. Разругавшийся с новым ханом могущественный крымский эмир Хайдэр ушел со своими людьми к Сеид-Ахмату, сделал ему соблазнительное предложение, и скоро их объединенное войско двинулось от литовских границ на юг, в Крым.

Бывший властитель улуса Джучи оказался в крайне незавидном положении. Изрядную часть войска он потерял в стычках со своим «маленьким» тезкой, а на крымчан особой надежды не было. Страшнее всего было то, что Улу-Мухаммед потерял репутацию. Напасти, преследующие его в последние годы, не заметить было нельзя, и по степи поползли слухи – удача, мол, отвернулась от «Большого Мухаммеда». А вот это уже было очень серьезно. Вы никогда не обращали внимания, сколь часто слова «удача», «фарт», «пруха» даже сегодня упоминают люди так называемых «мужских профессий» — опера, моряки, геологи и т.п.? Любой человек, вынужденный действовать за пределами стерильного и упорядоченного мира офисов и кабинетов, не может себе позволить игнорировать фактор везучести.

Дело в том, что так называемый «порядок» (в книжках его часто пишут с большой буквы – Порядок) по сути своей гомункулус; искусственное образование, созданное людьми. Только поэтому в нем и действуют строгие законы, причинно следственные связи, и предсказать будущее не составляет труда: опоздал со сдачей ответа – получишь нахлобучку. Но любой порядок вещей, созданный без участия человека – то, что мы называем «естественным» — хаотичен и потому непредсказуем. Именно потому, едва выйдя за пределы мира порядка, хоть одной ногой оказавшись в царстве хаоса, люди тут же начинают исступленно взывать: «Ваше благородие, госпожа удача!».

Что уж говорить про времена Средневековья? Удачливость в то открытое всем ветрам время была одной из важнейших характеристик вождя, ничуть не менее важной, чем смелость, богатство или ум. «К нему ласковы боги» — и у тебя не будет отбоя от желающих выступить под твоими знаменами, «он потерял фарт» — и тебя могут бросить самые близкие. Потому как невезучесть штука заразная, это все знают.

В общем, выстоять и отбиться у незадачливого хана не было никаких шансов. Опереться ему было не на кого, брошенного Судьбой чингизида оставляли даже самые верные люди. Решив не дожидаться разгрома, Улу-Мухаммед бежал из Крыма. С ним ушла малая горстка людей, оставшихся верными своему хану – жалкие три тысячи всадников.

Но уйти из Крыма – это даже не полдела. Самый насущный вопрос был – куда идти.

Улу-Мухаммед был битым волком и видал в жизни если не все, то всякое. Не была для него откровением и сложившаяся ситуация — в молодости ему уже довелось досыта наесться горького хлеба изгнанника. Правда, это было давно – когда суставы еще не крутило на погоду, собственные силы казались беспредельными, а впереди была вечность. А куда идти зажившемуся на свете старику, все друзья которого давно уже ждут его в лучшем из миров?

Татарские улусы отпадают – кто из соперников не поддастся искусу покончить с ним раз и навсегда? Опять русские земли? Да, тогда, в молодости, он ушел в Литву к Витовту, воевал с ним плечом к плечу, а потом при помощи сына Кейстута вернул себе престол. Но старый друг уже много лет как мертв, в Литве братоубийственная свара, и у каждого из соперников – и у Свидригайло, и у Жигимонта, которого ляхи зовут Сигизмундом, хватает собственных забот. Да и предложить ему урусам нечего – жалкие три тысячи сабель не тот товар, чтобы торговаться. К тому же Свидригайло дружен с обидчиком — кочующим рядом с Литвой Сеид-Ахматом, и тот не раз помогал упертому «защитнику православных» в борьбе за престол.

В общем, Литва никак не тянула не то что на приличный, но и на приемлемый вариант. Как ни крути, идти надо к московскому князю, который по нормам того времени никак не должен был забыть — кому он обязан своим великокняжеским столом.

Правда, существует еще и верная для всех времен поговорка «уже оказанная услуга не стоит и гроша». Хан, безусловно, с этой максимой был хорошо знаком, и, возможно, именно поэтому повел себя осторожно. Он не сунулся очертя голову в Васины земли, его небольшое войско стало лагерем близ города Белева. Ныне это тихий райцентр в Тульской области, самая что ни на есть российская глубинка, тогда же это было суровое пограничье, по сути — ничейная земля на стыке Литвы, Москвы и Орды. Формально Белевское княжество относилось к владениям Литвы, фактически тяготело к Москве, а на деле было слишком маленьким и неспокойным, чтобы представлять для кого-то серьезный интерес. Жизнь в пограничье трудна и опасна, но в ней есть и свои плюсы. По крайней мере, от внимания сильных мира сего ты гарантирован – кому они сдались, эти разоряемые раз в несколько лет земли. Белевцы сами выстраивали отношения и с литовцами, и с москвичами, и с рязанцами, умели ладить и с постоянно наезжавшими татарами.

Поэтому и выросший под городскими стенами в одну ночь лагерь татар особого беспокойства у белевцев не вызвал. Ну встали и встали. Как встали, так и снимутся. Хану тоже было не до них – надо было как-то решать с князем вопрос о своем убежище.

И вот тут начинается обычная для этого времени свистопляска с источниками. Никто не спорит с тем, что Улу-Мухаммед со своими людьми прожил под Белевом довольно долго – как минимум несколько месяцев. Но вот о его отношениях с московским князем Василием можно только догадываться. Московские летописи ничего не говорят о том, заручился ли Улу-Мухаммед княжьей поддержкой, да и вообще – общался ли он с Василием. Другие же прямо заявляют о том, что князь и хан заключили договор. Так, согласно «Казанскому летописцу» хан и князь договорились безо всяких проблем и полюбовно: «…прибежал изгнанный из той же восточной страны царь Большой Золотой Орды, по имени Улу-Ахмет, с небольшой дружиной своей, и с царицами своими, и с детьми, …царства своего лишенный. И приблизился он к границам Русской земли, и послал свое моление со смирением к великому князю Василию Bасильевичу Московскому, …не рабом, но господином и любимым своим братом называя его, чтобы позволил тот ему беспрепятственно отдохнуть недолгое время от похода у границ своей земли и постепенно собрать разогнанных многочисленных его воинов, и возвратиться вскоре, на врага своего… Великий же князь разрешил царю приблизиться к своей земле, и сперва ни в чем не чинил ему препятствий и даже с честью принял его не как беглеца, но как царя и господина своего, и почтил его дарами, и большую дружбу с ним завел, относясь к нему как сын к отцу или как раб к своему господину… И дали друг другу царь и великий князь клятву, что не будут ничем обижать друг друга до тех пор, пока царь не уйдет из Русской земли. И дал князь великий царю для кочевья Белевские места[1]».

«Казанский летописец», конечно же, не самый достоверный источник, но именно в нем эта история рассказана как нигде подробно. Кроме того, наличие договора между Василием и Улу-Мухаммедом подтверждает сказание, «изображенное на доске» — на святой иконе Николая Угодника, которая славилась как чудотворная и хранилось в селе Гостуни в Николо-Гостунском соборе: «Муж праведный и святый, ты был порукой нашему договору и нашим клятвам!»[2].

Не будем пока гадать, заключил ли наш Васенька договор со своим бывшим благодетелем, или просто молчаливо терпел его присутствие на русских землях. Важно то, что вскоре отношение князя к татарскому войску стало меняться.

И здесь я хочу сказать вот что. Наш Васенька нередко совершал поступки, которые иначе как дуростью не назовешь. Но в данном случае его поведение можно если не принять, то понять. Во-первых, с началом зимы татары дали понять, что уходить никуда не собираются, они обосновывались вблизи Белева всерьез и даже выстроили для себя ледяную крепость. «От хврастия (из хвороста) себе исплет, и снегом посыпа и водою поли, и смерзеся крепко, и, со своим малым воинством, «хоте ту зимовати«[3]. Во-вторых, татарам, понятно, надо было чем-то кормиться, а добывать себе средства они могли только старым проверенным способом – грабить земледельцев. Пусть даже Улу-Мухаммед честно следовал принципу «Не гадь там, где живешь», и московские земли не трогал — «уходя в походы, разорял он чужие земли, словно орел, далеко отлетая от своего гнезда в поисках пищи[4]». Все равно, хорошим отношениям с соседями такое поведение пригретых Московским княжеством татар отнюдь не способствовало.

Проблема, по большому счету, стара как мир. Что делать, если у тебя в соседях оказался народ, который живет совсем не так как ты, верит в совершенно другие вещи, ни в грош не ставит твои принципы, бесконечно тебя этим раздражает, и, главное, не может и не хочет жить по-другому? Вариантов в таком случае всего два.

Первый, все равно учиться жить вместе – долгий, муторный и унизительный. Потому что притираться друг к другу придется через ярость, истерики, слезы и кровь. Через узнавание и через понимание, через страшные проклятия и через прощение невозможного. Причем узнавание и понимание будут вызревать очень медленно, а вот ярость, ненависть и жажда мести, как известно, вспыхивают мгновенно. И каждая такая минутная вспышка отбрасывает тебя назад на годы. К тому же этот вариант возможен только и только тогда, когда к пониманию необходимости меняться, притираясь, приходят обе стороны, что бывает отнюдь не всегда.

Гораздо проще, резоннее и справедливее представляется второй вариант, и именно он обычно первым приходит в голову: «С выродками вместе жить не будем, пусть они убираются куда подальше, а если нет – мы, слава богу, воевать еще не разучились. Вырежем всех, до последнего».

Примерно так, похоже, и рассуждал юный московский князь. Да и не он один – старые летописи донесли до нас рассуждения княжьих советников, убеждавших Васеньку: «Князь, господин наш, когда зверь тонет, тогда его и убить спешат, ибо если он на берег выберется, то многих поразит и сокрушит, и неизвестно, — будет ли убит или же живым убежит[5]». Совет был услышан, и вскоре участь старого хана была решена.

Москва начала собирать войско.

[1] Казанская история. Цит. по электронной публикации ИРЛИ РАН http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=5148

[2] Киприн В.А. Из истории Николо-Гостунского храма в Московском Кремле // Белевские чтения, вып. III — М.: Изд-во МГУЛ, 2003. С. 39.

[3] Софийский временник или русская летопись с 862 по 1534 гг. Часть вторая, с 1425 по 1534 гг. — М., 1821. С. 15

[4] Казанская история. Цит. по электронной публикации ИРЛИ РАН http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=5148

[5] Там же.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи