PostHeaderIcon Глава 34

Глава тридцать четвертая, про братания с шайтаном и чужую землю

О том, как отреагировал на это фатальное для него решение Москвы Улу-Мухаммед, мы знаем из одного-единственного источника:

Фрагмент памятника Афанасию Никитину в Твери. Скульпторы  С. М. Орлов и А. П. Завалов. 1955 г.

Фрагмент памятника Афанасию Никитину в Твери. Скульпторы С. М. Орлов и А. П. Завалов. 1955 г.

«Расстался царь с надеждой просить у смертного человека милости, и молясь, обратил глаза свои звериные к небу. И когда случилось ему остановиться на пути в некоем селе, пришел он к русской церкви. И упал он на землю перед дверями храма, у порога, не смея войти внутрь, стеная, и обливаясь слезами, и говоря так:

«О, русский Бог! Слышал я о тебе, что милостив ты и праведен и не на лица человеческие смотришь, но отыскиваешь правду в сердцах. Увидь ныне скорбь и беду мою, и помоги, и будь нам справедливым судьей, свершив правосудие между мною и великим князем, и укажи вину каждого из нас. Ведь намерен он безвинно убить меня, выбрав удобное время, и хочет неправедно погубить меня, видя, что сильно притесняем я ныне многими напастями и бедами, и погибаю. Нарушил он обещание наше и преступил клятву, которую дали мы друг другу, и забыл он большую заботу мою о нем и прежнюю любовь к нему, как к любезному сыну. И не знаю я ничего, в чем бы помешал ему или обманул[1]».

К этому рассказу из «Казанского летописца» историки, конечно же, относятся весьма критически. Во-первых, сам источник сомнителен: слишком уж часто автор «Летописца» — так и оставшийся безвестным русский раб, проведший 20 лет в татарском плену, — рассказывает то, что не подтверждается другими источниками. Да и сама история выглядит на первый взгляд фантастически – татарский хан, правоверный мусульманин – и вдруг молится на пороге православного храма…

Но справедливости ради замечу, что Улу-Мухаммед, как и все тогдашние татары, вряд ли был столь уж истовым мусульманином. Прошло чуть более века с тех пор, как хан Мухаммед Узбек объявил ислам государственной религией Золотой Орды. Магометанство еще просто не успело пустить глубокие корни среди недавних язычников, почитателей Небесной Синевы – Тенгри. И то, что массово переходящие на русскую службу татары столь же массово, если не сказать охотно, крестились – косвенно это подтверждает.

К тому же среди кочевников Великой Степи эта монотеистическая религия вообще укоренялась довольно плохо. Среди оседлых народов – хорошо, а среди номадов – плохо. Не все знают, например, что после окончательного присоединения Казахстана к Российской империи царское правительство приняло беспрецедентное для государства, где православие было государственной религией, решение. Империя принялась укреплять в Казахстане… ислам. Как выяснилось, даже в XIX веке религиозные убеждения казахов и киргизов были, мягко говоря, не очень сильны. Повсеместно и те, и другие проводили похороны, свадьбы и другие религиозные церемонии согласно своим старым шаманским традициям. Знаменитый Чокан Валиханов оценивал религиозность своих соплеменников достаточно жестко: «Мусульманство еще не въелось в нашу плоть и кровь. Оно грозит нам разъединением народа в будущем. У нас в Степи теперь период двоеверия, как было на Руси во времена преподобного Нестора[2]». Русские сочли, что монотеистическая религия гораздо предпочтительнее язычества и на уровне государственной политики занялись укреплением «агарянской веры». После чего православные колонизаторы занялись строительством мечетей и формированием корпуса духовных служителей из поволжских татар.

Дело в том, что найти грамотных мулл на месте было проблемно, поэтому правительство всячески стимулировало переселение на казахские и киргизские земли грамотных и глубоко религиозных казанских татар, которые и должны были воспитать должным образом своих братьев по вере. Политика эта, надо сказать, оказалась довольно успешной, тот же Валиханов отмечал: «Под влиянием татарских мул … народность наша все более и более принимает общемусульманский тип[3]».

Ну и третье обстоятельство, позволяющее если не поверить, то хотя бы счесть поступок Улу-Мухаммеда возможным, заключается в том, что старый хан находился на русских землях. Более того – он намеревался здесь и остаться. А почти забывшиеся сегодня понятия «наша земля» и «не наша земля» влияли на человека Средневековья очень и очень серьезно. Но здесь нам без долгого рассказа не обойтись. Давайте, пока московское войско движется к провинциальному Белеву, поговорим немного на тему «Зачем нам, поручик, чужая земля». Тем более что проблема эта вскоре станет для моих героев весьма злободневной.

Начать можно с одной истории, приключившейся в XVIII веке и изложенной Михаилом Акишиным в статье «Побратался поп с шайтаном». Там тоже про борьбу Российской империи с пережитками язычества у новообретенных подданных. Началась эта история в феврале 1723 года, когда протопоп Покровской церкви Самаровского яма Иванов объезжал свою епархию. Во время инспекции новокрещенные остяки (ханты) повинились в том, что «забыв заповедь Божию… по прежней своей остяцкой вере приносили жертву бездушному кумир[4]у». А попутно сдали своего батюшку — священника Дорофея Скосырева, который о чинимом нерадивой паствой непотребстве знал, но от своего церковного начальства всячески скрывал «за мзду».

Понять батюшку можно — и начальство ему за плохое исполнение своих обязанностей всыпать могло, и опять-таки, шкурный интерес имелся.

Иванов рассказом, естественно, заинтересовался, и начал допрашивать каявшихся грешников уже всерьез. Выяснились весьма любопытные подробности. Батюшка, оказывается, не только покрывал «раскрестившихся» прихожан, но и узурпировал себе право приносить жертвы кумиру. Причем бизнес поставил на широкую ногу — меха «на жертву» идолу собирал с остяков не только в своей волости, но отправлял посыльных собирать приношения божку со всего окрестного народа, вплоть до Сургута.

Более того — для утверждения своей монополии он «побратался с идолом». Вот что рассказали доносчики: «…одного шайтана называл себе братом болшим, того ради, что он, поп брал всякое приношение с ним, шайтаном, пополам. А братался он, поп, с ним, шайтаном, расою своею черною, канфовою, которая ряса обретается на нем, шайтане, и доднес, а за тое рясу взял он, поп, с него, шайтана, за братство лисицу ценою в 8 рублев, да выдру ценою в рубль[5]». Ну, ряса за возможность жить с ренты — невеликая цена…

Народ начал было возмущаться размером поборов, но батюшка разговоры пресек старым как мир доводом — я, де, не себе все на карман пускаю, а и с начальством делюсь — часть пойдет на лапу скимонаху Феодору. Новокрещен Мазарга простодушно предложил — коль, мол, начальство в курсе и не возражает, давай «шайтана» в церковь занесем и рядом с иконами поставим, что бы два раза молиться не таскаться, ноги не быть. Однако поп почему-то осерчал, и гонялся за Мазаргой по двору с палкой.

Дело дошло до митрополита, корыстолюбивого батюшку повязали. На допросе тот «ушел в несознанку», признал только что «пьянским обычаем… говорил, называя шайтана… братом болшим». А все остальное — навет. Идола в глаза не видел, рясу шайтану не отдавал, мзды не вымогал, все меха прихожане несли ему «в почесть».

Но следственная комиссия, посланная к виноватым и допросившая 65 остяков Шайтанчиковых, Миткиных, Кеушковых, Кондинских юрт и Вас-Пукольской, Белогородской и Сухоруковской волостей, установила, что батюшка брешет. Все подтвердилось, более того, батюшка сам же помогал доставить идола в стойбище, работая «на шухере» — ехал впереди, что бы, при встрече с русскими, предупредить тащащих своего божка хантов.

Остяков, естественно, построили и, вызывая «по кликовому списку», заставляли их «един по единому проклинать и плевать» на кумира. После чего «шайтана» сожгли вместе с рясой священника. Провинившийся же батюшка получил по полной мере — был расстрижен и отдан под гражданский суд. В 1727 году Тобольская губернская канцелярия приговорила бывшего священника Скосырева «бить кнутом и, вырвав ноздри, сослать в Нерчинск на серебряные завода вечно в работу». То есть – вечная каторга.

Такая вот смесь из комедии с трагедией. Ничтожный эпизод из истории освоения Сибири. Можно, конечно, похихикать над корыстолюбивым батюшкой, а можно и призадуматься. Сидит он себе одинешенек в окружении «идолопоклонников» — дни, недели, месяцы, годы… С чужими, непонятными людьми, на «чужой земле». И тогда за историей незадачливого попа встает очень серьезная проблема — мироощущение человека, попавшего в чужие, «бесерменские» земли.

А это уже не комедия. Здесь вполне серьезная драма, если не трагедия. Дело в том, воспринимали тогдашние люди «свои» и «чужие» земли совсем не так, как сейчас. Сейчас что — слетал в командировку в Улан-Удэ или в Ханты-Мансийск — и что? О чем говорить-то?

Другое дело тогда. Выезд, тем более надолго в, как ее назвал Грозный, «безбожную и невернейшую землю» — это не просто тяготы командировки. Это реальная возможность не то что погибнуть — помереть в те времена было пара пустяков. Опасность была куда серьезнее — погубить свою бессмертную душу. И с этой точки зрения путешествие в «неправедные» земли мало чем отличалось от схождения в преисподнюю.

Нырнем гораздо глубже во времени, поближе к моим героям. Помните тверского купца Афанасия Никитина, который через двадцать лет после описываемых событий уйдет в свое знаменитое путешествие? Безусловно, помните. А сочинение его, знаменитое «Хождение за три моря» читали? Наверняка ведь — нет. Я тоже, как ни стыдно признаться, прочел уже после университета. И с удивлением обнаружил, что это вовсе не путевые заметки первого «руссо-туристо». Нет там никакого тревел-блога, записки эти, по сути, представляют собой истошный вопль человека по своей гибнущей православной душе и фактически уже погубившего самое дорогое, что у него было.

Вроде бы — чего волноваться? Веришь — ну и верь себе, хоть в Японии, хоть в Зимбабве. Но я напомню, что по церковным канонам почти все вы, как, впрочем, и я, давно не имеете к православию никакого отношения, и неважно — крестили вас или нет. Потому что человек, не посещающий церковь, не причащающийся, не исповедующийся, не выполняющий все потребные обряды, православным быть перестает. Он просто исключается из числа правоверных. А что было делать бедному Афоне, которого шесть лет (!) мотыляло по «нечистым» землям, от Персидского залива до Индии, и от Эфиопии до Казанского ханства?

«А когда Пасха, праздник Воскресения Христова, не знаю; по приметам гадаю — наступает Пасха раньше бесерменского байрама на девять или десять дней. А со мной нет ничего, ни одной книги; книги взял с собой на Руси, да когда меня пограбили, пропали книги, и не соблюсти мне обрядов веры христианской. Праздников христианских — ни Пасхи, ни Рождества Христова — не соблюдаю, по средам и пятницам не пощусь….[6]».

Естественно, православный делает единственно возможный вывод: «О благоверные христиане русские! Кто по многим землям плавает, тот во многие беды попадает и веру христианскую теряет. Я же, рабище Божий Афанасий, исстрадался по вере христианской». Мудрено ли, что уже на обратном пути Афанасий, мягко говоря, невесел: «А иду я на Русь с думою: погибла вера моя, постился я бусурманским постом».

Я практически каждый год езжу в Феодосию. И практически всегда, когда появляюсь на старом Карантине, захожу в церковь, в которой, по преданию, молился Афанасий, высадившись в Кафе. Эта была первая христианская церковь, встреченная им за шесть невыносимо долгих лет. С каким чувством он там молился — пусть каждый представит сам.

Возникает вопрос — а что делать, коли ты в землях, «куда Христос не дошел», и остаться христианином, по сути, у тебя нет никакой возможности. Умирать не хочется никому, а уж губить душу — тем паче. Но человек на то и человек, что всегда найдет выход, по крайней мере, договориться с самим собой.

Приведу еще одну цитату, на сей раз очень позднюю. Это уже середина 19 века, воспоминания русских рабов, выведенных из Хивинского ханства (тех самых – последних, кто заплатил этот многовековой русский «налог»). Вот что говорит бывший рыбак, украденный в рабство на Каспии: «Некоторые только, может быть, лишившиеся в России родных и привыкшие к Хиве, не пошли из плена и особенно те которые обусурманились; а это случилось потому, что ни церкви, ни священника у нас не было, — а русские находились там и по 20 и по 30 лет, не исполняя никаких обрядов, ни исповеди, ни причастия, ни венчания, ни крещения. Нужда заставила омагометаниться и привыкнуть к мечети и мулле[7] (разрядка моя – ВН)».

Примерно к тому же выводу приходит и Никитин. Совсем без веры человек традиционного общества жить не мог, атеизм — это ведь очень позднее изобретение. И наш странник делает единственный возможный для себя выбор: «А правую веру бог ведает. А правая вера — бога единого знати, имя его призывати на всяком месте чисте чисту». Единственная доступная в тех землях вера, которая «бога единого знати» — это ислам. Монотеистическая религия, к тому же изрядно напоминающая христианство.

Именно этим и объясняется та самая пресловутая «тарабарщина» в его «Хождении», когда он с русского непринужденно переходит на тюркский или персидский. Про это двуязычие все уши прожужжали и Л. Гумилев, видевший в ней доказательство тесной смычки Руси и Орды, и шарлатаны Фоменко с Носовским, и прочие эквилибристы от истории, вроде Бушкова или Аджи, так и норовящие все переставить с ног на голову.

А все проще — страдал человек, и очень хотел спастись. Хоть так, пусть суррогатом, но сохранить душу. Отсюда и знаменитая его молитва, которой завершается «Хождение за три моря»:

Олло перводигер!

Милостию Божиею преидох же три моря. Дигерь худо доно, олло перводигерь дано. Аминь! Смилна рахмам рагим. Олло акьбирь, акши худо, илелло акшь ходо. Иса рухоало, ааликъсолом. Олло акьберь. А илягаиля илелло. Олло перводигерь. Ахамду лилло, шукур худо афатад. Бисмилнаги размам ррагим. Хуво могу лези, ля лясаильля гуя алимуль гяиби ва шагадити. Хуя рахману рагиму, хубо могу лязи. Ля иляга иль ляхуя. Альмелику, алакудосу, асалому, альмумину, альмугамину, альазизу, алчебару, альмутаканъбиру, алхалику, альбариюу, альмусавирю, алькафару, алькалъхару, альвазаху, альрязаку, альфатагу, альалиму, алькабизу, альбасуту, альхафизу, алльрравию, алмавизу, алмузилю, альсемилю, албасирю, альакаму, альадюлю, алятуфу.

Дам и перевод финала этой повести, нелепого и грустного смешения русских, персидских, арабских, татарских, староузбекских, азербайджанских и таджикских слов:

«Боже, творец!

Милостию Божией прошел я три моря. Остальное Бог знает, Бог покровитель ведает. Аминь! Во имя Господа милостивого, милосердного. Господь велик, Боже благой, Господи благой. Иисус дух Божий, мир тебе. Бог велик. Нет Бога, кроме Господа. Господь промыслитель. Хвала Господу, благодарение Богу всепобеждающему. Во имя Бога милостивого, милосердного. Он Бог, кроме которого нет Бога, знающий все тайное и явное. Он милостивый, милосердный. Он не имеет себе подобных. Нет Бога, кроме Господа. Он царь, святость, мир, хранитель, оценивающий добро и зло, всемогущий, исцеляющий, возвеличивающий, творец, создатель, изобразитель, он разрешитель грехов, каратель, разрешающий все затруднения, питающий, победоносный, всеведущий, карающий, исправляющий, сохраняющий, возвышающий, прощающий, низвергающий, всеслышащий, всевидящий, правый, справедливый, благой.

Отсюда и совет Афони всем, кто может угодить в такую же ситуацию. Который, как мне кажется, не оправдание ренегата, и тем более не агитация, а искренне желание предупредить, избавить людей от тех душевных мук, от которых он сам настрадался, подсказать выход: «Ино, братие рустии християня, кто хощет поити в Ындейскую землю, и ты остави веру свою на Руси, да воскликнув Махмета да поити в Гундустанскую землю».

Принял Афоня ислам или нет — темна вода. Леннхоф полагает, что да. Но мне почему-то больше верится во мнение ряда исследователей, и в том числе Б.А.Успенского, которые считают, что говорить об «обесермлении» Никитина нет оснований: «его неправильное поведение определялось тем, что он находился в нечистой земле».

У вас нет ощущения, что безысходная мольба русского купца Афанасия Аллаху и отчаянная молитва Иисусу татарского хана Улу-Мухаммеда – явления одного порядка? Звериный вопль человека, которому не оставили выхода?

У меня – есть.

Период, о котором я пишу, интересен (и страшен) именно тем, что в движение пришли не люди – народы. Котел закипел, и забурлило его содержимое. Ломались границы, устоявшиеся с незапамятных времен, и не один единственный странник, а тысячи, многие тысячи людей – татар, русских, литовцев, поляков, немцев и прочая – скоро окажутся в положении несчастного тверского купца, в чужих странах.

И оттого, как люди будут относиться к чужим пришельцам, какую, говоря казенным языком, модель поведения они изберут, зависело очень и очень многое. Приход Улу-Мухаммеда с ордой в русские земли, под крыло московского князя был первым выплеском кипевшего в Степи котла на земли московского княжества. И всем было понятно, что первым, но не последним — дальше подобные удары людских волн будут только чаще и масштабнее. Потому как:

Смута настала в Идиль-стране.

Гибли в междоусобной войне

Множество отцов и детей,

Как предсказал муж Идегей,

Темный день на землю пришел.

Сотворенный Чингизом престол

Стал престолом, где кровь лилась.

Ханский дворец исчез из глаз.

Край разоренный стал пустым.

Аждаркан[8], Казань и Крым

Отошли друг от друга тогда,

Золотая распалась Орда[9].

 

И оттого, как примет Русь пришельцев, чем она их встретит, повторюсь, зависело очень многое.

А вот теперь вернемся под стены выстроенной татарами близ Белева ледяной крепости.

[1] Там же.

[2] Валиханов Ч. О мусульманстве в Степи / Собрание сочинений в пяти томах. Т. 4. Алма-Ата, 1985. С.71

[3] Там же.

[4] Цит. по электронной публикации в журнале «Сибирская заимка» http://zaimka.ru/religion/shaitan.shtml

[5] Там же

[6] Здесь и далее «Хождение за три моря Афанасия Никитина» цит. по электронной публикации ИРЛИ РАН http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=5068

[7] Н. Михайлов. Голос хивинских пленных. Нива, 1873, № 30 С. 469

[8] Аждаркан — Астрахань

[9] Идегей. Татарский народный эпос. — Казань, 1990. С. 240

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Один комментарий на “Глава 34”

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи