PostHeaderIcon Глава 37

Глава тридцать седьмая, где сыщик нападает на след подозреваемого

 Если внешнеполитические противники московских великих князей нам ничем не помогли, попробуем поискать, как раньше говорили, «врагов унутренних» — то есть обратимся к русским летописям, написанным либо противниками московского князя, либо людьми нейтральными. Сразу скажу, что уцелевшие новгородские, псковские и тверские летописи оказались, как говорят следователи, «пустышкой» — они либо вообще обходят молчанием белевские события, либо повторяют московскую версию. Вспомним, не было ли среди созданных в московских пределах сводов летописи, которую можно назвать оппозиционной?

verchovskie_knyaz_1300-1503Естественно, первое, что приходит на ум – это Ермолинская летопись. Она, во-первых, одна из самых ранних – конец XV века, а во-вторых, ее даже в Большой Советской энциклопедии аттестовали как «летописный свод, свидетельствующий о свободомыслии его составителя и критическом отношении к великокняжеской власти».

Эта летопись, написанная, судя по всему, по заказу известного московского купца и строителя Василия Ермолина где-то в районе Белоозера, скорее всего – в Кирилло-Белозерском монастыре была найдена нашим великим исследователем летописей А.А. Шахматовым в единственном экземпляре, и интересна прежде всего своей второй частью. До 6925 (1417) года она сходна с Московским Великокняжеским летописным сводом 1479 года, а вот после начинается свой собственный рассказ, часто – весьма вольнодумный.

Что ж, открываем Ермолинскую летопись на описаниях событий 6946 года – именно там описана битва Шемяки с Улу-Мухаммедом и… разочаровано выдыхаем. Опять пустышка.

О Белеве в Ермолинской летописи московский текст – разве чуть сокращенный, совпадает все, вплоть до порядка слов. Но что это? Чуть ниже идут известия о следующем, 6947 годе – именно в тот год (забежим чуть вперед) Улу-Мухаммед явился с войском мстить за Белев и осадил Москву. Читаем: «В лето 6947. Месяца июля 3 царь Махмет прииде к Москве со многими силами безвестно. Князь великы не возможе противу ему стати и отъиде за Волгу, а в осаде остави князя Юрия Патрикеивича со множеством людей. Того же лета князь великы Григорья Протасьевича поимав и очи вымал[1]».

Очень интересное известие. Во-первых – ослепление. Как вы помните — уже третье в нашем рассказе, после боярина Всеволожского и Василия Косого. А ведь эта казнь крайне редкая – много веков на Руси об ослеплении и не слышали, к тому же применяемая исключительно к тем, кого ныне именуют VIPами – людям важным, авторитетным и непростым. К тем, у кого просто так голову не ссечешь, и кого на дубу не удавишь. Во-вторых – ни слова, ни полслова о том, за что «очи вымал», что натворил этот самый Григорий Протасьевич и кто он вообще такой.

Какой-то обломок информации, конец без начала. Подобное не очень часто встречается в наших летописях, обычно безо всяких разъяснений обходятся в случае, если это концовка ранее рассказанной истории. Григорий Протасьевич в Ермолинской летописи действительно раньше упоминался, но исключительно как герой, ни о каком его преступлении здесь и слова нет.

Знаете, на что это больше всего похоже? На недовычищенный кусок информации. Когда текст правили халтурно, прошлись только по событиям того года, что интересовал цензора, а на все, что ниже внимания не обратили – за недосугом или по халатности. Ну-ка, ну-ка, интересно…

Опускаемся чуть ниже и в следующий же, 6948 (1440) год находим еще один такой же ничем не объясненный «обломок»«Тое же весны Федко Блудов Сука Василья убил да Ивана Григорьевича Протасьева утопил. Того же лета и самого Федка, поимав, повесили на Коломне на осокори[2]». На имя утопленного внимание обратили? Да, именно так – убиенный Федькой Блудовым Иван – ни кто иной как сын того самого Григория Протасьевича (Протасьева). Итак, непонятно за что ослепляют отца, а через год убивают и сына.

Все интересней и интересней. А знаете почему?

Потому что Григорий Протасьевич (он же Протасьев) – личность для того времени довольно известная. Достаточно сказать, что в наших очень невнимательным к неавгустейшим фамилиям летописях его имя до сего времени упоминалось трижды. Но самое главное – он был никем иным, как воеводой города Мценка. А это для нас уже очень и очень подозрительно.

Сейчас объясню, почему. Для этого мне придется рассказать немного о так называемых Верховских землях. Верховскими они назывались потому, что были расположены в верховьях Оки и представляли собой страшную чересполосицу очень мелких удельных княжеств. Долгое время княжества эти сохраняли известную самостоятельность – в основном потому, что были расположены на стыке Москвы, Литвы и Орды. Соответственно, любой крупный игрок, влезший туда по-хозяйски, рисковал нарваться на разбирательства с другими большими соседями. Поэтому к рукам их прибрали довольно поздно, за полвека раньше описываемых событий, на стыке XIV и XV веков. И сделал это железный старик Витовт, судя по всему – во время войны со своим московским зятем, папой нашего Васеньки, в 1407 году. Именно тогда Верховские земли стали литовскими.

Но нас в данном случае интересуют не все Верховские земли, а их восточная окраина. А ее составляли три города-побратима. А назывались они Одоев – родовое гнездо знаменитых позже русских дворян Одоевских, надоевший вам уже, наверное, до смерти Белев, и… Угадали. Мценск.

После захвата этих земель Витовтом статус их был неодинаков. Одоев и Белев остались удельными княжествами, а вот из Мценска Кейстутьевич князей выгнал, перевел их на положение служилых, а в городе учредил наместничество – создал свою опорную базу в Верхнеокском крае. И сидел там не князь, а назначенный Литвой воевода — тот самый русский боярин Григорий Протасьевич.

И здесь я бы очень хотел добавить еще одно замечание. Подобно тому, как детективу в книгах или сериалах частенько помогают коллеги, ведущие параллельные расследования, исторический детектив был бы совершенно беспомощен без своих коллег-историков. Тех, кто раньше тебя забрел на эту полянку, собрал здесь все улики, расспросил свидетелей, вообще сделал все для решения своего расследования, но, уходя, оставил все свои записи в архиве – авось кому пригодится. Пригождается. Практически всегда пригождается. В описании злоключений Улу-Мухаммеда я активно пользовался наработками белевского историка Романа Беспалова, сейчас же пришел черед Ирины Гавриловны Пономаревой, в своей статье «История одного выезда на московскую службу (о предках Чаадаевых)[3]» практически начисто отработала все известные сведения о Григории Протасьеве. Кем же был этот нечаянно попавшийся нам персонаж?

Впервые он упоминается в русских летописях осенью 1422 года. Тогда к соседнему с Мценском Одоеву пришел из Орды некий «царь Борак», города взять не смог, но напакостил изрядно и ушел с большим полоном. «И князь Юрьи Романович Одуевъскы да Григореи Мценьскы (некоторые летописи уточняют, что «Григорей Протасьевич, воевода мценьскыи») състиг его били и полон отъимали[4]». То есть – настигли, побили, и освободили пленников. Ситуация повторилась через два года – к Одоеву вновь подошло татарское войско, но на сей раз предводительствовал им «царь Куидодат» (Худайдат). На помощь все тому Юрию Романовичу Одоевскому Витовт отправил целую коалицию князей: «послал князя Ондрея Михаиловича, князя Ондрея Всеволодовича, князя Ивана Бабу (уже знакомого нам – VN), брата его Путяту, Дрючских князей, князя Митка Всеволодовича, Григорья Протасьевича. Они же шедше со князем Юрьем, царя Куидадата побили и силу его присекли, а сам царь убежал». Тогда русскими были взяты две ханские жены и убит знаменитый «Ногча, богатырь татарский, велик телом и силою»[5].

Наконец, третья, самая примечательная история с боярином-воителем случилась за семь лет до белевских событий, в 1430 году. Тогда на литовские земли ушел в набег один из двух зятьев Улу-Мухаммеда, Айдар – судя по всему, именно он был убит при первом, успешном для русских, сражении под Белевом. Но тогда он со своей ордой знатно погулял по землям уже скончавшегося Витовта, а позже осадил Мценск. Под Мценском Айдар простоял почти месяц и безо всякого результата – взять нахрапом такого опытного воина, каким вне всякого сомненья был Григорий Протасьев, было не просто. Тогда, как пишут летописи, «Айдар же Григорию дал роту (клятву) по своей вере, он же и няв тому веру выйде к нему из града. Айдар же веде его с собою во Орду ко царю Махметю».

Старый воин попался, поверив клятве, и был уведен в полон вместе с другими пленниками. Закончилась же эта история несколько неожиданно: «Царь же Махмет поругася Айдару и не похвали его о том, и почтив Григориа, отпусти его с честию и з дары на Русь[6]». Карамзин, рассказав об этом эпизоде, комментирует: «Пример чести, весьма редкий между варварами». Очень показательный эпизод, не находите? Изрядно характеризует что Улу-Мухаммеда, что Протасьева. Ровно как и подтверждает старую как мир истину – приличные люди на некоторые вещи реагируют одинаково вне зависимости от их религии, места проживания, цвета кожи, разреза глаз или родственных связей.

Итак, выяснилось, что фигурант, случайно попавшийся нам на глаза и вызвавший подозрения, во-первых, проживал в непосредственной близости от места событий, а во-вторых, был как минимум знаком с одним из главных действующих лиц этой истории.

Если бы охотничья собака могла говорить, она бы сказала: «Чую, встали на след. Теперь еще не потерять бы». Нам срочно нужны еще какие-нибудь независимые от московских властей летописи. Нам нужны незаинтересованные свидетели.

Есть кандидаты? Конечно же, есть.

Если Ермолинская летопись не помогла, может, поможет еще один знаменитый летописный свод? Тот самый, о котором известный историк Борисов в своей биографии Ивана III высказался следующим образом:

«Словно сжалившись над историками, время сохранило несколько замечательных человеческих документов той эпохи – неофициальных памятников летописания. Один из них – летописный свод, составленный в церковных кругах в 80-е годы XV столетия и дошедший до нас в составе Софийской II и Львовской летописей. Неизвестный автор свода готовил свой отчет для будущего, а не для настоящего. Его взгляд на события исполнен скорби о попранных добродетелях, кто бы ни выступал в роли грешника. Конечно, он не позволяет себе открыто обличать государя за его злодеяния. Он сочувствует московскому делу и ощущает его величие. Но он умеет видеть правду побежденных и сочувствует им. Он хочет в нескольких словах назвать истинные причины событий. Его цель – истина. Он – независимый наблюдатель, взирающий на мир беспристрастно, но не равнодушно. В нашем повествовании мы будем именовать его Независимым летописцем. И пусть его негромкий голос, едва долетающий до нас сквозь гром колоколов и крики ненависти, напоминает нам о том, что даже в самые бурные времена совесть имеет все же некоторую цену[7]».

Снимаем с полки Вторую Софийскую летопись, открываем… И под привычным уже нам заголовком «В лета 6945» находим то, что так долго искали.

Рассказывая о «царе Махмете», просившем у русских князей мира и «дети своя давати в закладе», летописец отмечает, что русские князья, видя свою силу и слабость противника, высокомерно отвергли это предложение, и начали готовиться к битве. «И бе некто Григорей Протасьев сотвори крамолу, хотяше бо лестию промежь их мир сотворити, князи же рустии емше сему веру. Бе бо сей лестець прия Махмету царю, и не веляше им битися, мнящи мира. А сей в то время Григорей Протасьев и посла ко царю, веля им в то время приити на руския полки своими, а руским князем обещася стати заодин». А потом, когда «худое оно малое безбожных воинство, одолеша тмочисленых полком нашим», «а Протасий он, боярин, ста с татары на рустии вои, а слово свое измени[8]».

Сведения чрезвычайно важные, поэтому этот кусок о Протасьеве я переведу, стараясь быть максимально близким к тексту: «И был (там) некто Григорий Протасьев, совершивший измену, льстиво (или лживо) предлагая заключить между ними мир, а русские князья поверили этому. Потому как этот обманщик был друг царя Махмета («прия» в тексте – явная ошибка переписчика, недописанное «прияше» или «приятель»), и не велел им (русским князьям) биться, надеясь на мир. А в это же время тот Григорий Протасьев послал к царю, веля ему в назначенное время идти со своими на русские полки, а русским князьям обещал быть с ними заодно». Вторая цитата: «а этот Протасьев, боярин, стал с татарами против русского войска, а слову своему изменил». То же самое, слово в слово, и в Львовской летописи.

Ну что – поздравляю! Похоже, ответ найден. Полученная информация вроде бы все ставит на свои места. Как говорят картежники — все в масть.

В честном бою у воинства Улу-Мухаммеда действительно не было шансов, но предательство во все времена позволяло выигрывать и в куда более безнадежных ситуациях. К тому же у Протасьева однозначно присутствует мотив для совершения преступления – как мы уже знаем, он был весьма обязан Улу-Мухаммеду, который совершенно бескорыстно спас его от татарского рабства. Когда благодетель (без всяких кавычек благодетель) оказался в отчаянном положении, желание «вернуть должок» наверняка возникло бы и у менее морального человека, чем старый мценский ратоборец с его воинскими понятиями о чести.

По большому счету, никаких дырок у нас не осталось — из имеющихся кусков мы сложили внутренне логичную и непротиворечивую картину. Весьма интересную, кстати — иному писателю этого сюжета на роман бы хватило.

Теперь найти бы еще одно подтверждение предательства Протасьева – и был бы полный ажур. Историки не зря придерживаются принципа – единственное упоминание это всего лишь единственное упоминание. Людям все-таки свойственно выдавать желаемое за действительное, ошибаться, а то и попусту врать. А вот если мы имеем свидетельства хотя бы из двух независимых источников – тезис можно считать доказанным.

Итак, нам нужны свидетельства других летописей, причем, во-первых, ранних – как я уже говорил, в XVI веке и позже московская версия стала общепринятой, а во-вторых, наверное, каких-нибудь провинциальных и окраинных, до которых у тогдашних работников идеологического фронта могли руки не дойти. Слава богу, таких осталось немного. Начинаем методично перебирать, и…

Вот уж действительно, удача всегда ходит полосами. В так называемом Устюжском летописном своде, конкретнее – в Устюжской летописи и Архангелогородском летописце при описании Белевской битвы находим совпадающий до запятой текст:

«А Григореи Протасиев, воевода мченскии, учал царю норовити, а воеводам великаго князя говорити так: «Князь великии прислал ко мне, битися со царем не велел, а велел миритися, полки роспустити». И воеводы учали слабети. И на ту ночь Григореи Протасьив послал своего человека ко царю в острог, а ркучи так: «Чтобы еси утре на рать великаго князя пришел». И того утра мгла бысть велика. И царь вышел на силу великаго князя пришел, а сторожи руския не видели, и учали русь сетчи. А Григореи Протасьив наперед всех побежал, кричючи: «Побежи, побежи». И побегоша, а татарове погнаша, секучи[9]».

Как мы видим, расхождения с описанным в Независимом летописце (кстати, он официально так и именуется – «Независимый церковный летописный свод 80-х гг. XV в.») хотя и есть, но в целом рисуемая картина совпадает до деталей – притворное «миротворство» Протасьева, доверчивость русских воевод, посылка человека к Улу-Мухаммеду, неожиданный удар татар, поддержанный Протасьевым. Два явно не связанных между собой свидетеля утверждают одно и то же.

Всем спасибо, все свободны, дело можно закрывать?

Как бы не так.

[1] ПСРЛ. Т.23, СПб., 1910 г. С. 150.

[2] Там же.

[3] Пономарева И.Г. История одного выезда на московскую службу (о предках Чаадаевых). // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. № 4. 2005 г. С. 41-50.

[4] ПСРЛ. Т. 25. М.; Л., 1949 г. С. 24

[5] ПСРЛ. Т. 26. М.; Л., 1959 г. С. 182-183

[6] ПСРЛ. Т. 12. СПб., 1901 г. С. 9

[7] Борисов Н. С. Иван III. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 6-7.

[8] ПСРЛ. Т. 6. Вып. 2. М., 2001 г. Стб. 69-70

[9] ПСРЛ. Т. 37. Л., 1982 г. С. 87.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи