PostHeaderIcon Глава 39

Глава тридцать девятая, где все хотели хорошего, а получилось нескладно

Итак, отгадка: чтобы головоломка сложилась, надо сделать одно-единственное допущение. Помните вышеприведенный текст Устюжского летописца? «А Григореи Протасиев, воевода мченскии, учал царю норовити, а воеводам великаго князя говорити так: «Князь великии прислал ко мне, битися со царем не велел, а велел миритися, полки роспустити».

БелевТак вот, стоит лишь предположить, что Протасьев говорил правду, что он действительно имел подлинный приказ Василия II прекратить войну, как все встает на свои места. Это предположение объясняет все – и доверчивость Шемяки, и поражение русских полков, и последующую судьбу воеводы, и цензурирование летописей.

Вы, наверное, заметили, что московский князь в истории с Улу-Мухаммедом действовал довольно неуверенно. Он как будто постоянно сомневается и колеблется – и все время меняет свои решения. То он радушно принимает хана, то пытается решить вопрос миром, трижды посылая людей с уговорами, то, наконец, отправляет войско. Но при этом с войском, заметьте, Василий сам не пошел, хотя, за исключением этого случая, всегда рать водил собственноручно – всю жизнь, даже уже став инвалидом. Он как будто даже здесь все-таки оставил себе лазейку, возможность позже откреститься от ответственности.

Эти колебания вполне понятны. В конце концов, московскому князю было немногим больше двадцати, он вовсе не был законченным злодеем, и чувство благодарности было ему вовсе не чуждо. В таком возрасте совесть еще частенько мешает следовать государственным интересам. Да, давление боярского окружения наверняка было довольно сильным, и, как мы знаем, потом он все-таки сдался, но, думается, «партия войны» вряд ли в тот момент была много сильнее «партии мира». Судя по всему, силы были примерно равны, раз князь столько месяцев колебался, и лишь когда тактика, предлагаемая «голубями» несколько раз не сработала, прислушался к «ястребам».

А вдруг колебания на этом не закончились? Вдруг Василий изменил свое мнение еще раз, и именно этот последний приказ и вымарывали позже из летописей?

Как же было дело? Рискну предположить, что примерно так.

Осевший под Белевом Улу-Мухаммед стал соседом мценского воеводы Протасьева, и давние знакомые наверняка возобновили отношения – старая дружба, как верно говорят, редко ржавеет. Когда же в Москве было принято решение собирать рать, Протасьев, думается, узнал об этом задолго до ее отправки. Сбор войска тогда занимал как минимум пару месяцев, слухи бегут по земле много быстрее, да и вообще ничего удивительно в ранней осведомленности нет – вспомним, что, согласно источникам, тот же Улу-Мухаммед узнал о решении Василия задолго до того, как под Белевом появилось русское войско.

Узнав о сборе рати, Протасьев не спал всю ночь – думал. А утром, затемно, едва спящий дом начал шевелиться, велел закладывать лошадей. Через пару часов воевода Григорий с малым отрядом уже ушел, пришпоривая коней, на север. На Москву.

Хотя воевода спешил сколько мог, упредить события он не успел – к его приезду рать уже ушла под Белев. Вдогонку мценский воевода не бросился, а пошел к московскому князю. И сказал ему примерно следующее: Ты, мол, князь, недавно получил Белев. Отдать Мценск я тебе не могу – это не моя вотчина, я там не владелец, а наместник, город не мой, а великого князя Литовского. Но у меня есть другое предложение.

Сам знаешь, каково сейчас Свидригайло. Да, уходить от своего князя в такой ситуации — не самый лучший поступок. Но и бесчестья в том нет. По всем отцовским и дедовым законам я, как столбовой боярин, могу отъехать к другому князю когда захочу, в любой момент. И я готов перейти под руку Москвы, под твою руку, князь. Да не один, а со всеми своими людьми – а их у меня немало, ведь Мценск – опорный пункт Литвы на востоке. И воины они, прости, не твоим москвичам чета – сам знаешь, у нас в пограничье редкий год без сшибок с татарами обходится.

А за выезд свой я прошу у тебя только одного – отпусти старого хана. Дай мне вернуть ему долг. Я даже не прошу оставить его в Белеве, сам понимаю, что этого уже не можно – просто выпусти его с людьми живого и невредимого. Пусть идет куда хочет. Найдет себе место под небом – пусть живет, ну а сгинет в степях – кровь его не на тебе будет.

Предложение было очень заманчивым. Дело даже не только в том, что с выездом Протасьева Василий получал доброе войско и множество людей – самую большую ценность в те щедрые на беды времена, когда земли было вдосталь, а вот посадить на нее почти всегда было некого. В лице мценского воеводы он получал мощный рычаг воздействия на Верховские земли. Москва недавно получила Белев, положение Свидригайло было отчаянным, и влияние Литвы на этих землях упало почти до нуля. Не один правитель в мире в такой ситуации не преминул бы воспользоваться случаем раздвинуть свои границы, прибрав практически бесхозное. Наверняка и Москва не собиралась ограничить свои аппетиты одним только Белевским княжеством. А получить под свои знамена Протасьева – значило взять в штат одного из, как бы сейчас сказали, «региональных лидеров». Иметь под рукой воеводу, знавшего в тех краях каждую собаку и каждый распадок, политика, пользовавшегося в Верховских землях огромным авторитетом… Что там войско — Москва получала мощный козырь в своих экспансионистских планах.

А за это надо всего лишь сделать то, что Василий, не будь государственных интересов, сам бы сделал с превеликим удовольствием. В общем, исход дела был практически предрешен еще тогда, когда Протасьев входил в княжеские покои.

Получив грамоту о новой воле князя московского, Протасьев с немногочисленной дружиной поскакал уже на юг — к Белеву. И успел – московское войско еще стояло под стенами татарской ледяной крепости. Он объявляет Шемяке и Красному приказ Василия «битися со царем не велел, а велел миритися, полки роспустити». Война окончена, всем спасибо, все свободны. А я, мол, теперь ваш, московский, мы теперь с вами «стати заодин».

Тем же вечером Григорий Протасьев отправляет человека и к Улу-Мухаммеду – так мол, и так, хан, выкупил я твою голову у московского князя своей, завтра можете уходить подобру-поздорову. Отпускает тебя Василий.

Дальнейшее представить себе нетрудно. Русское войско, которое и без того не сильно рвалось биться с загнанным в угол, но все еще смертельно опасным зверем, который наверняка бы очень дорого взял за свою жизнь, приняло новую волю князя с превеликой радостью. Белевский историк Беспалов обращает внимание на летописную фразу «и воеводы учали слабети»: «Можно предположить, что воеводы, поверив в завершение похода и расстроив полки, устроили гулянье, да так, что наутро биться было некому[1]».

Русские не учли только одного – своего слова еще не сказал тот, чью голову только что разменяли в Москве. О нем, похоже, просто забыли.

А зря — в старом хане Улу-Мухаммеде проснулась кровь Потрясателя Вселенной. Он, потомок Чингиза, едва не валялся в ногах у этих урусов, обещал им все, что можно и нельзя! А они не только высокомерно отвергли все его мольбы, но еще и сейчас, перерезав немало его воинов, убив зятя Айдара, словно в насмешку, прислали ему какого-то человека черной кости. Иди, мол, старик, отсюда, пацан в Москве тебя отпускает. Да за кого они его держат! Он, Большой Мухаммед, не шелудивая сука с отвислыми сосцами, которую можно пускать в юрту и выставлять пинком, когда тебе вздумается.

Старый хан был взбешен, но он никогда бы не дожил до своих лет, если бы ярость застила ему разум. У него родился план, и старый вояка понял, что получил единственный шанс выйти из этой ловушки судьбы не только без позора, но и со славой. Ну а коль кривая не вывезет – так хоть погибнуть воином, а не презираемым изгнанником, которого мальчишка согнал с земли.

Утром от пьяной и похмельной толпы отделилась небольшая группа людей и двинулась к воротам татарской крепости. Возглавлявшие делегацию бояре Василий Собакин и Андрей Голтяев подошли к вышедшему им навстречу ханскому зятю Елбердею, которого сопровождали мурзы «Усеин Сараев да Усень Хозя», они же, судя по всему, Хусейн Сараев да Хусейн-ходжа. Княжья воля была объявлена татарам уже официально. Давайте, мол, татарва, проваливайте, не задерживайте.

В ответ же русские получили только одно слово – обернитесь! И увидели русские послы, как мечется в ужасе их войско, истребляемое неведомой вражьей силой, напавшей сзади.

Тот же белевский историк Роман Беспалов в своей объемной статье «Белёвское побоище 1437 г.» весьма правдоподобно, на мой взгляд, восстановил ход этого сражения, где только внезапность обеспечила победу, и раскрыл смысл этого «Обернитесь!». Ему слово:

«Русские летописи позволяют достаточно точно определить место размещения Улу-Мухаммеда. Согласно Софийской — он устроился на реке Белеве, по Устюжской – «царь против города сел в острозе». Здесь ясно различаются два укрепления на возвышенном берегу реки Оки — город Белев и «острог» на другой стороне глубокого оврага, по которому протекала река Белева. С наступлением зимы он устроил здесь Ледяную крепость: «от хврастия себе исплет, и снегом посыпа и водою поли, и смерзеся крепко, и», со своим малым воинством, «хоте ту зимовати». Местное предание не только сохранило в народе память о Ледяной крепости, но и указывает на то самое место, к северу от древнего городища, где она находилась. В середине XVI в. здесь был построен «новый острог».

Надо отметить удачное расположение Ледяной крепости татар. С южной и с западной стороны от нее по дну оврага глубиной от 25 до 35 метров и шириной 70-120 метров протекала речка Белева. С востока город татар защищал крутой обрыв со стороны Оки, высотой не менее 40 метров. В случае нападения на крепость ее можно было атаковать только с одной стороны — с северной. Коридор, по которому можно было пройти в направлении Ледяной крепости, в самом узком месте составлял не более 300 м. в ширину.

Тем утром «мгла бысть великая», и татары незаметно вышли из Ледяного города. Очевидно, они спустились к Белевке с южной стороны своей крепости, прошли по устью Оки, обошли город Белев и неожиданно появились с запада от русских войск. Дозоры проспали либо не караулили вовсе. Когда московские воеводы вели переговоры, с тыла на их полки налетели конные татары «и учали русь сетчи».

Немалую роль в поражении русских войск сыграло их расположение на местности. Как уже отмечалось выше, штурмовать Ледяную крепость татар можно было только с северной стороны, пройдя через узкий проход. Площадь равнинной территории к северу от крепости татар, ограниченной рекой Окой; глубоким оврагом с речушкой ниже по течению Оки; воображаемой линией, проходящей по современной ул. Рабочей; воображаемой линией от истока речки Белевки, проходящей по современной ул. Лермонтова; воображаемой линией, от притока Белевки по современной ул.Жуковского — составляет не менее 45 га (450 тыс. кв. м.). Вероятно, после первого сражения русские полки преимущественно остались на описанной территории, которой достаточно для размещения лагеря. Здесь налицо тактический просчет московских полководцев, поскольку все или большая часть их войска была сконцентрирована на ограниченном участке, сослужившем им роль капкана. Рельеф местности лишал их свободного маневра, а оперативный простор к западу не давал никаких преимуществ. Климатические условия так же помогли татарам — утренняя мгла обеспечила им внезапность.

При нападении войск Улу-Мухаммеда было легко вообразить, что к татарам пришла подмога, и силы противника гораздо больше, чем представлялось сначала. Конные татары ударили с фланга в районе места, где берет исток речка Белевка. По нашему предположению, наибольшее количество русских татары посекли именно здесь. Это место по народному преданию и поныне называется Сечина гора. Страх взял свое — московское войско бежало, окончательно потеряв боевой дух. Часть его могло быть опрокинуто в обрывы со стороны Оки и оврага, находящегося в тылу. На севере равнина перекрывалась еще одним крутым длинным оврагом с речкой Лютимкой. А путь на северо-восток заставлял спуститься с возвышенности по пологому склону в пойменную равнину реки Оки. С большей долей вероятности спастись могли те, кто бежал с обрыва через Оку».

 

Вот так вот. Опустим завесу над этой трагической картиной. Как подытожил позже Карамзин, «войско Великокняжеское исчезло как дым».

Что же было потом? Григорий Протасьев остался верен данному слову – уцелев при Белевском побоище, он вернулся в Мценск, но недолго. Как бы то ни было, а обещание есть обещание. Вскоре весь его двор снялся с места – Протасьев ушел в Москву.

В Москве его ненавидели люто. А как иначе — ведь для любого из московских бояр именно этот чужак стал причиной гибели не отца, так брата, не брата, так дядьки или племянника. Кабы бы не ты, ничего бы не случилось! – шипели вслед, и ответить на это было нечего. Так и ходил старый воин по городу, чувствуя спиной обжигающие ненавистью взгляды. Князь меж тем, не скупясь, наделил его землями – Василий слово тоже держал. Ведь, как бы то ни было, все условия того памятного договора Протасьев честно выполнил. Да и хотели они как лучше. А что благие намерения вывернулись в итоге кровью да слезьми – так кто ж то ведал?

Мценские переселенцы перебрались на новое место и, как это часто бывает с людьми, оказавшимися во враждебном окружении, крепко сплотились. Они раньше держались вместе, в пограничье по-другому нельзя, а сейчас и вовсе волчьей стаей сбились вокруг воеводы и нехорошо ощерились на новых соседей.

Князь же, как мог, прикрывал Протасьева и от ненависти бояр. Ведь снять напряжение было и в его интересах — кашу ту заваривали они вдвоем, и то, что Протасьеву говорили в глаза, наверняка думали и про самого князя, разве что сказать не решались.

До поры до времени, как выяснилось.

Через два года по русским землям бьющейся птицей понеслась страшная весть — Улу-Мухаммед пошел в набег на Москву. Скрытно да скрадно протек в Московские земли мстить за белевское унижение. Мстил страшно — татарский вихрь огненным смерчем метался по русским землям. Когда горели московские избы, притулившиеся к Кремлю, и никто бы не решился сказать, устоит ли столица или татары сожгут ее как Коломну – до последнего двора, ненавистников Протасьева, надо думать, прорвало. Что – кричали они — опять друг твой прелестный в гости зашел? Опять зверя русским мясом кормим! Давай, наново пошли к нему человечка, покажи бусурману, как в Москве ворота открыть!

Тогда же, думается, укрывшийся от татар за Волгой князь и получил от своего двора ультиматум – не хотим больше терпеть предателя да татарского доброхота промеж себя. Нешто погубителю стольких душ христианских так и не будет ничего? Нешто и это с рук кровавых сойдет? Ведь и эта, новая кровь, что сейчас льется – на нем. Кабы не он – не выпустили бы мы тогда зверя, удавили бы его там, на Оке!

И Василий сдался. Откупился Протасьевым. Иного решения, думается, можно было и не ждать. От требующей крови толпы тогда откупались и куда большим – вспомните, как во время Хованщины не кто-нибудь, самолично царская семья своими руками выдала на расправу не приблудного боярина — брата самой царицы. Поэтому все, чем смог порадеть Василий – это не убить, а ослепить «предателя», оставить Протасьеву жизнь, пусть и беспросветную до гробовой доски.

Вот, собственно, и вся история. Она вряд ли годиться для нравоучительных хрестоматий по истории Отечества. Нет в ней никакой морали, никакого наказанного порока и торжествующей добродетели. Даже виноватых в ней – и тех, по большому счету, нет.

Нет злодеев, у каждого своя правда. Кому здесь что предъявишь, кому попеняешь «ужо тебе!»? Боярам? Протасьеву? Василию? Улу-Мухаммеду?

Так бывает и в жизни, и в истории – все хотели как лучше, а вышло нескладно. И всем плохо, и все в дерьме. По-русски это называется «судьба», по-татарски – «кысмет».

Такие истории никто не хочет помнить – ни люди, ни народная память. Не стала исключением и судьба Протасьева.

Да, еще через год сын Протасьева по имени Иван схлестнулся в смертельной драке с Федором Блудовым, таким же выходцем из литовского пограничья, только не верховского, а смоленского – вполне возможно, защищая доброе имя отца. Да, через несколько десятилетий внук воеводы по имени Иван, наверняка названный в честь погибшего дядьки, еще гордо писался полным именем деда.

Но есть один непреложный закон – память о человеке обычно живет два, много три поколения идущих за ним, и исчезает, когда в землю уходят люди, помнившие его лично.

И вот уже через несколько столетий дальний потомок нашего мценского боярина по имени Петр уже совершенно справедливо говорил: «Народы живут только сильными впечатлениями, сохранившимися в их умах от прошедших времен, и общением с другими народами. Этим путем каждая отдельная личность ощущает свою связь со всем человечеством».

Но тут же — горько сетовал: «Никаких чарующих воспоминаний, никаких пленительных образов в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые века, все занятые нами пространства, и Вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы властно говорил о прошедшем и рисовал его живо и картинно[2]».

Коротка память людская. Что же ты такое – умение забывать, награда ты наша или проклятье?

[1] Беспалов Р.А. Белёвское побоище 1437 г. Цит. по электронной публикации http://www.tram11.ru/kr/tu06/bel/02.html

[2] П.Я.Чаадаев. Полное собрание сочинений и избранные письма. М. 1991 г. Т. 1. С. 324-325.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Один комментарий на “Глава 39”

  • Венев says:

    Короче, получается, что этот пёс Протасьев сразу трём хозяевам умудрялся служить и литовцам и Москве и татарам. Но сколько верёвочке не виться…

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи