PostHeaderIcon Глава 45

Глава сорок пятая, об умирающей стране

Итак, 2 апреля 1437 года в Москву прибыл новый митрополит Киевский и всея Руси – грек по имени Исидор.

Его приезд стал для Великого князя Московского большой неожиданностью. Василий Васильевич, как и все московские люди, ожидал, что нового митрополита будут звать не Исидором, а Ионой, и знакомиться с ним не придется. Дело в том, что Москва как раз накануне отправила в Константинополь своего кандидата – бывшего рязанского епископа Иону, избранного в Москве «нареченным в святейшую митрополию Русскую».

Иоанн VIII Палеолог (картина Беноццо Гоццоли)

Иоанн VIII Палеолог (картина Беноццо Гоццоли)

Причем избранного уже довольно давно. Фотий, как вы помните, умер незадолго до того, как Юрий Звенигородский и Василий Московский отправились судиться в Орду ханским судом. Поэтому руки до освободившейся вакансии у Москвы дошли не скоро – Иона был избран временно исполняющим обязанности лишь через год после смерти митрополита. Однако этим все шаги по продвижению своего кандидата и ограничились – пока занятые междоусобицами москвичи раскачивались, сменивший Витовта литовский Свидригайло уже подсуетился. Он, похоже, с самого начала собирался делать ставку на своих русских подданных, поэтому «свой» общерусский митрополит был ему нужнее даже, чем некогда Витовту.

И вот епископ Герасим, один из «подписантов» памятного ругательного письма Фотию, бывший тогда епископом владимиро-волынским, а ныне возглавивший смоленскую кафедру, в срочном порядке отправился в Константинополь, и в 1433 году «Герасимь митрополить выиде из Царяграда». Единственное, что могла сделать Москва – это хорошую мину при плохой игре. Они ее и сделали – причем на века. Смешно, конечно, но во всех московских летописях вы не найдете ни одного упоминания о Герасиме. Вообще. Не было такого митрополита на Руси в московской версии.

Герасим, впрочем, на рожон тоже не лез, сидел в Смоленске и в митрополичью резиденцию в Москву не совался. Этот своеобразный «вооруженный нейтралитет», похоже, устраивал обе стороны – издавна контролирующие «церковный сектор» москвичи не теряли лица, литовцы тоже не форсировали признание Герасима восточными территориями. Во-первых, и у себя забот хватало, во вторых — обстановка у москвичей к дипломатии не располагала, дядя с племянником, как знаем, сцепились насмерть. Просто не с руки было влезать – вот разберетесь, тогда и поговорим. Когда будет ясно – с кем разговор вести.

В скобках замечу, что эту обоюдоустраивающую паузу несколько подпортили новгородцы, которые единственными из всех восточных территорий не только признали Герасима, а прямо таки кинулись к нему со всех ног. Северяне, как вы помните, находились у церковных властей «в игноре» из-за своего нежелания оплачивать «суд митрополичий», и поэтому пребывали без пастыря – старый архиепископ новгородский давно умер, а нового им не ставили, пока не опометаются в своей жадности. А тут – такой случай!

Нового архиепископа новоназначенный митрополит им, конечно же, поставил – ну не отказываться же, когда такая богатейшая территория сама в руки просится! В его зависше-неопределенном статусе прибрать под свое крыло самые зажиточные русские земли отказался бы только идиот. Поэтому 4 мая 1434 года в своем родном Смоленске общерусский митрополит Герасим хиротонисал бывшего игумена Богородицкого монастыря Евфимия во архиепископа Новгородского. Вот только назначение это стало едва ли не единственным кадровым решением Герасима – пробыв на своем посту менее двух лет, новый русский митрополит был сожжен на костре по обвинению в участии в заговоре против Свидригайла.

И ситуация повторилась с точностью до наоборот – теперь уже литовские Свидригайло с Сигизмундом резались насмерть, а в Москве, где князь Василий только что ослепил своего тезку Косого, напротив, смута вроде как завершилась и настала тишь. Можно было и о духовной жизни подумать, поэтому со скамейки запасных со всей поспешностью был извлечен Иона и немедленно отправлен к патриарху проставляться.

Но незадачливому рязанцу, вечному и.о., опять (и не в последний раз) не повезло.

Церковников Византии в тот момент занимали вопросы куда более серьезные, чем внутренние распри варваров с края мира.

И вот здесь, мои дорогие читатели, нам придется перенестись из темных русских лесов и безбрежного простора степного подбрюшья русского мира на юг, в Византию.

О том, что была такая страна – Византия, слышали практически все. Как правило, этим все знания и ограничиваются. Нет, ну правда: любой из нас, напрягшись, без труда вспомнит с десяток западноевропейских королей – всех этих Ричардов Львиное сердце, Карлов Великих и Генрихов Наваррских. Но нет лучшего способа вогнать обывателя в мозговой клинч, чем попросить назвать кого-нибудь из персонажей византийской истории. Все эти деятели с родными именами и диковинными фамилиями – Лука Нотарас, Иоанн Кантакузин, Алексей Апокавк, Феодор Ласкарис – известны исключительно специалистам.

Истории Византии мы не знаем, что вообще-то, как минимум, странно.

Если и существует страна, которая является для России тем же, чем Испания для стран Латинской Америки, то есть страной-матерью – то это, безусловно, Византийская империя.

О причинах этого парадокса позже, но корень всей нашей культуры, первопричина всех наших достоинств и недостатков действительно там. Это признают все, кто в теме, вне зависимости от того, поклонники они или ненавистники той исчезнувшей пять с половиной веков назад империи. Вот только тех, кто в теме – днем с огнем.

Поэтому, если позволите, короткая историческая справка. На момент моего рассказа Византия, некогда старейшая и обширнейшая империя планеты Земля, без стыда могла называться лишь первым прилагательным титула. С землями же было совсем плохо. Строго говоря, Византия в первую половину XV века была уже не империей, а напротив — карликовым государством. Потому как контролировала только город Константинополь с предместьями.

Нет, конечно, формально у Византии были и другие земли — часть территории Греции с островами, но, во-первых, и они не поражали воображение просторами, по выражению Георгия Гемиста Плифона, ромеям в XV веке «остались лишь два города во Фракии, а если что еще, то разве какой-нибудь островок». А, во-вторых, правители этих областей обычно зависели от императора лишь номинально, де факто являясь независимыми государями. Честно говоря, больше всего тогдашняя Византия напоминала сегодняшний Ватикан, только распространившийся до пределов всего Вечного города.

И даже это урезанное до предела наследство наследникам Эллады и Рима было не по размеру. Так как Город Царей действительно закладывался и развивался как центр величайшей империи, своему тогдашнему населению он был явно великоват. Его обитатели уже не могли содержать этот мегаполис тогдашнего мира, собиравший на своих улицах в лучшие времена до полутора миллионов жителей.

Целые районы города были заброшены. Вот как пишет об этом известный английский историк Стивен Рансимен:

«Гонсалес де Клавихо, посетивший Константинополь в первые годы XV столетия, был поражен тем, насколько такой громадный город полон руин, и Бертрандон де ла Брокьер несколько лет спустя пришел в ужас от его заброшенности. Перо Тафур в 1437 г. писал о редком и поразительно бедном населении Константинополя. В отдельных его районах казалось, что вы находитесь в сельской местности с цветущими по весне зарослями диких роз и поющими в рощах соловьями.

Строения Старого императорского дворца в юго-восточном конце города стояли заброшенными. Последний латинский император, дошедший до крайней бедности, продал большую часть находившихся в городе священных реликвий Людовику Святому; затем, прежде чем отдать в залог венецианцам своего сына и наследника, он приказал снять с кровли дворца все свинцовые покрытия и расплачиваться ими вместо денег.

Ни у Михаила Палеолога, ни у его наследников уже не нашлось достаточно средств, чтобы их восстановить. На территории дворца сохранились в порядке лишь несколько церквей, таких, как Новая Базилика Василия I и церковь Фаросской Богоматери. Поблизости постепенно разрушался ипподром; молодые люди из благородных семей использовали его арену для игры в поло. В стоящем напротив патриаршем дворце еще находилась канцелярия патриарха, однако сам он уже давно не осмеливался жить в нем.»

По большому счету, это была агония. Город был обречен, и лишь внутренние междоусобицы турок, сотрясавшие Османскую империю с начала XV века (про охватившую континент эпидемию братоубийственного безумия вы помните, да?) отдаляли его кончину. Но турецкая гражданская война была не долгой – уже к исходу второго десятилетия пришедший к власти (не без помощи Византии, кстати) сын Баязида I Молниеносного Мехмед I Челеби («Благородный») навел порядок, и восстановил распавшуюся было турецкую империю. Но если Мехмед помнил про помощь греков, и на Константинополь не посягал, то вставший у руля в 1421 году Мурад II никакими обязательствами, даже моральными, связан уже не был.

Поэтому уже в 1422 году Мурад штурмует византийскую столицу. Осада оказалась неудачной, но все понимали, что турки не успокоятся, тем более, что на бывших землях византийской империи Мурад одерживал одну победу за другой. Византийцы понимали, что собственными силами им не удержаться – надо было к кому-то идти на поклон. Вот только к кому?

В 1425 году — как раз тогда, тогда наш Васенька 10-летним пацаном взошел на московский стол — умирает император Мануил II Палеолог, человек, проживший долгую и трудную жизнь. В его биографии, как в зеркале, отразилась вся тогдашняя Византия, весь этот сплав древнего величия и сегодняшнего ничтожества. В ней были и образование, позволившее ему на равных (а то и свысока) беседовать с лучшими мыслителями Запада, и позорный выкуп отца-императора из венецианской долговой ямы. Он жертвовал Университету все деньги, какие только мог выделить, и несколько лет провел в турецком плену в качестве заложника. Во время этого плена, кстати, для пущего унижения, ему довелось командовать византийским отрядом в составе турецких сил, штурмующих Филадельфию — последний византийский анклав в Анатолии. Мануил, еще будучи соправителем отца, дважды возвращался на трон, хитрил, лавировал, интриговал (весьма успешно, надо сказать), договаривался с турками, покровительствовал наукам, цепко урывал те крохи, которые еще можно было урвать в его отчаянном положении, подавлял мятежи, писал трактаты, искал помощи где только можно, добираясь до побережья Испании и Британских островов – и все равно оставил страну в отчаянном положении.

Империя досталась его старшему сыну, Иоанну VIII Палеологу, перед которым неотрывно маячил все тот же страшный, нерешаемый вопрос – к кому идти на поклон. Обращать взоры на Восток было бессмысленно, и Иоанн знал это как никто – не зря же первым браком он был женат на княжне Анне Васильевне, дочери московского князя Василия Дмитриевича и сестре нашего героя (да, свояки Василий и Мануил скончались в один год).

Увы, но этот династический брак, заключенный в отчаянной попытке заручится поддержкой самого дальнего и самого многочисленного единоверческого народа никаких практических дивидендов Византии не принес – русские были слишком далеко и помочь могли разве что финансово. Правда, частенько эта помощь оказывалась как нельзя вовремя – достаточно вспомнить знаменитый сбор конца XIV века. Тогда оказавшимся в отчаянном положении византийцам деньги собирали по всем княжествам, Василий Дмитриевич отправил «много сребра» с монахом Родионом Ослебятею, бывшим боярином Любутским, тверской князь Михаил Александрович — с протопопом Даниилом, деньги слали и Олег рязанский и даже Витовт литовский. Средства пришли как раз вовремя – по преданию, через несколько дней после прибытия русских послов турки султана Баязеда начали осаду города. Но Мануил успел нанять наемников и сумел удержать город.

Но ныне никакими наемниками было не обойтись, да и денег от русских, погрязших во внутренних сварах, ждать не стоило. К тому же, деньги, конечно, могут многое, чем и туманят людям мозги. Но при этом несть числа тем богатеям, которые однажды вдруг понимали, что когда говорить начинает сталь, мягкое золото оказывается бесполезней дерьма.

Что же до прочих государств единоверцев на Балканах, Кавказе или Восточной Европе, еще не павших под натиском турок, то одни были слишком маленькими и слабыми, другие сами из последних сил отбивались от страшного врага, третьи были заняты внутренними распрями или лелеяли старые обиды на Византию. Поэтому все чаще обитатели вечного города устремляли взоры на Запад. Силу католических стран и их способность к объединению во имя общей цели византийцы помнили со времен Крестовых походов, с 1204 года, когда объединенная армия западных рыцарей совершила единственный в истории успешный захват Константинополя.

Но Иоанн твердо знал, что реальную помощь он может получить только при одном условии. Итог скитаний его отца, забиравшегося в поисках поддержки до пределов христианского мира, недвусмысленно свидетельствовал – рассчитывать на помощь Запада Византия может только тогда, когда она сама станет Западом. Вернее, в ситуации когда «нет Востока и Запада нет». Если раскол между западным и восточным христианством исчезнет.

Речь, естественно, шла об унии, о религиозном соединении Запада и Востока.

Идея эта бродила в умах довольно давно, причем мечтаниями дело не ограничивалось – периодически случались и практические шаги, но дальше переговоров и обсуждений дело не шло. Я не буду, с вашего позволения, углубляться в детали, скажу лишь, что при Иоанне период «А вот хорошо бы…» закончился. Новый император поставил на эту ставку все, и взялся за проблему всерьез.

И здесь я хотел бы прояснить один очень важный нюанс. Не стоит воспринимать иоаннов проект как пораженчество. Греки, несмотря на свое отчаянное положение, ухватились за идею об унии вовсе не потому, что решили лечь под католиков. Отнюдь.

Речь с самого начала – и на этом греки стояли твердо – шла о Вселенском соборе, равной встрече двух равных сторон, где противники в открытой и честной дискуссии разобрались бы со всеми расхождениями в православной и католической версии христианства. Долгое время именно эта позиция и была главным препятствием к унии. У православных и католиков были разные подходы к объединению. О позиции ромеев я уже говорил, католики же полагали, что православные просто должны признать Римского папу единственным главой Церкви, и допускали созыв подобного Собора лишь для официального оформления акта подчинения «схизматиков» верховной власти папы.

Однако вскоре международная обстановка изменилась. В первые десятилетия XV века на Западе восторжествовало так называемое «соборное движение», вскоре и здесь Собор был провозглашен высшей инстанцией по делам веры, и былые разногласия на время утратили остроту. Католики согласились на предложение греков. Пусть все будет честно – сойдутся наши и ваши мудрецы, и победит тот, на чьей стороне истина.

Это, безусловно, был серьезный успех. Греки всерьез верили в то, что победа в этой дискуссии им практически гарантирована. И, надо сказать, определенные основания у них для этого были.

Да, Византия переживала полнейший упадок в сфере экономики и политики, но в культурной сфере ничего подобного не было. Скорее уж наоборот. И опять слово Стивену Рансимену:

«По прихоти судьбы культурная жизнь Византии в этот период политического упадка была более бурной и плодотворной, чем когда бы то ни было. В художественном и интеллектуальном отношении эра Палеологов была поразительной. Мозаики и фрески в церкви Хоры в Константинополе, относящиеся к началу XIV в., обладают такой живостью, свежестью и красотой, что по сравнению с ними произведения итальянских мастеров того же периода выглядят примитивными и незрелыми».

Ромеи и не сомневались – их блестящие полемисты одолеют в диспутах западных провинциалов-дикарей безо всяких проблем, особо не напрягаясь. Тем более, что интеллектуальное превосходство Византии признавали и на Западе – поток студентов из Западной Европы в константинопольском университете не иссякал даже в самые тревожные годы. Немудрено — Энеа Сильвио Пикколомини, будущий папа Пий II, писал впоследствии, что в дни его юности любой итальянец, претендующий на то, чтобы называться ученым, должен был повсюду утверждать, что учился в Константинополе.

В общем, как писал Евгений Голубинский, «отправляясь на Ферраро-Флорентийский собор, император и патриарх вовсе не имели в виду того, чтобы купить союз с папой ценой пожертвования православием латинству, вместе со всеми греками они питали твердую, хотя и странно легкомысленную уверенность, что истине православия удастся восторжествовать над упорством латинским, и поэтому они отправлялись на собор вовсе не с предрешенным намерением уступить, а, напротив, с полной надеждою».

Самоуверенность греков доходила до смешного. Знаменитый иеромонах, проповедник и богослов Иосиф Вриенний, немного не доживший до собора, уверял, что знает некое слово, которое, стоит его произнести, тут же обеспечило бы соединение церквей – пример, вполне наглядно демонстрирующий предельную самоуверенность греков.

Но волшебные тайные слова — тайными словами, а реальная жизнь – это реальная жизнь. В Византии наверняка был свой аналог поговорки «На Аллаха надейся, а ишака привязывай». Очертания будущего собора вырисовывались все отчетливее, были уже достигнуты договоренности о времени и месте проведения (одна из стран латинского мира), согласованы условия участия в нем греческих делегатов и даже отправлены приглашения в Грузию, Сербию и Молдавию с Валахией.

И тут патриарх с императором, решили, образно говоря, «усилить команду». Любой образованный житель Византии мог назвать несколько имен, обладатели которых заслуженно пользовались славой великолепно образованных людей, и, главное, блестящих полемистов. Одна беда – их положение во внутрицерковной иерархии было не очень значительным. Устоявшаяся практика продажи церковных должностей, та самая клятая симония, привела к тому, что на высших ступенях внутрицерковной иерархии часто оказывали весьма богатые, но вовсе не просвещенные люди. С точки зрения наполнения бюджета это было, конечно, хорошо, но в виду приближающегося собора не радовало. Но и тут ромеям повезло – как по заказу, несколько престижных должностей оказались вакантными.

«Ладно, особые обстоятельства требуют особых кадровых решений» — так, похоже, решили ромейские иерархи, и вскоре трое сравнительно молодых, но уже успевших прославиться своей ученостью и талантами монахов стали митрополитами.

Виссарион из Трапезунда, игумен столичного монастыря св. Василия, получил сан митрополита Никейского, игумен константинопольского монастыря св. Димитрия Исидор был назначен митрополитом Киевским и всея Руси; а инок знаменитой Манганской обители Марк Евгеник получил должность митрополита Эфесского.

Запомните все три имени. Именно эти сравнительно молодые «выдвиженцы» станут главными действующими лицами грядущего собора, его первыми героями и последними предателями. Именно эта тройка срежиссирует эту драму, заслонив собой не только других греческих иерархов, но и самого престарелого патриарха Иосифа.

Хотя сейчас нас, конечно, интересует Исидор, весенним днем въезжавший в Москву в сопровождении своего невольного попутчика, неудачливого рязанского епископа Ионы.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

2 комментария на “Глава 45”

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи