Архив рубрики «Книга»

PostHeaderIcon Глава 35

Глава тридцать пятая, с неожиданным поворотом сюжета

Рать для добивания Улу-Мухаммеда Москва собрала огромную, поставив в строй едва ли не всех московских князей и бояр. Но командовал ею отнюдь не великий князь – во главе войска были поставлены второй и третий человек в тогдашней московской иерархии – то есть два брата, два Дмитрия – Шемяка и Красный. А с ними – «прочих князей множество, с ними же многочислении полки». Мотивы этого решения вполне прозрачны, резонов для этого кадрового назначения было предостаточно.

Улу-Мухаммед, современная скульптура.

Улу-Мухаммед, современная скульптура.

Во-первых, Васенька не пятнал себя самоличной расправой с недавним благодетелем. Во-вторых, это традиционнейшая для всех времен и народов «проверка на вшивость» недавних бунтовщиков – и грязным делом недавних противников повязать, и свою власть над ними лишний раз продемонстрировать. Ну, наконец, можно предположить, что после всех проигранных битв Василий Васильевич уже уяснил, что сам он вовсе не великий полководец, вот и решил перепоручить важное дело куда более даровитому брату. Расчет беспроигрышный — и в случае победы Шемяка особых лавров не стяжает – разборка, что ни говори, «с душком»; ну а случится так, что одолеет старый татарин Юрьевичей – весь позор на них ляжет, а Василий чистым останется.

Последнее, впрочем, было совсем маловероятным – слишком уж неравны были силы. Это понимали и русские, и татары. Все источники на редкость единодушны – когда московское войско подошло к Белеву, «царь убоявся, видев многое множество полков русских» и «начат даватися во всю волю князем русским[1]». Те же, напротив, «видевъше своих вои множество, а сих худо недостаточьство[2]», преисполнились уверенности, и решили ударить по Улу-Мухаммеду с ходу. И действительно, воинское счастье было на их стороне – первое сражение закончилось быстрой победой русских: «и бысть им бои силен. И поможе бог христианом, побиша татар много, зятя царева оубиши и князеи много и татар, и в город вогнаша их[3]». Русские же потеряли двух князей, Петра Кузьминского и Семена Волынца, которые попытались в горячке боя ворваться «на плечах» татар в город, но поплатились за свой азарт жизнью.

В принципе, все уже было решено – «малолюдные» татары в своей «худой крепосце» было обречены. Соотношение сил было таково, что какую бы тактику не избрали русские, итог был бы одинаков – горстка воинов Улу-Мухаммеда не могла выдержать ни штурма, ни осады. Единственный плюсик, который можно было поставить татарам в графе «Преимущества» был бы в строчке «вожди». Здесь расклад у русских и татар был несопоставим. Предводительствующий русскими Шемяка (верховенство юного и невоинственного Красного было, конечно же, чисто номинальным), думается, прекрасно понимал ситуацию, и вряд ли возложенная почетная обязанность таскать каштаны братцу Васеньке приводила его в восторг и стимулировала боевой дух. Да и трудно было бы ожидать, чтобы человек костьми ложился за интересы того, кто всего год назад ослепил его брата. Кроме того, Дмитрий-старший был хотя и весьма перспективным, но пока еще очень неопытным полководцем — белевская операция была по сути первой, где ему пришлось самостоятельно командовать большими силами.

Оба этих фактора – неопытность вкупе с подавленностью привели к тому, что Шемяка, похоже, то ли не захотел, то ли не смог ни навести дисциплину во вверенных ему войсках, ни сделать из массы дружин единое боеспособное соединение. Источники сообщают о поголовном мародерстве, которым отметилась на пути в Белев московская рать: «все пограбиша у своего же православнаго християньства и мучаху людеи из добытка, и животину биюще, назад себе отсылаху, ни с чим же не разыдошася, все грабяху и неподобная и скверная деяху[4]».

Иное дело — Улу-Мухаммед. Во-первых, в отличие от стригунка Шемяки, это был матерый, испещренный шрамами волчара. Опытнейший полководец, выигравший (да и проигравший) в своей жизни столько битв, сколько Шемяка и лет не прожил, а воинский опыт на поле боя – это очень серьезный и часто бесценный капитал. Хуже того – это был волк, загнанный в угол, ему нечего было терять и некуда отступать. Войско было под стать вожаку – из Крыма с изгнанным ханом ушли, надо полагать, самые верные и преданные.

Но, повторюсь, никакой боевой дух не может пересилить неумолимую арифметику – если превосходство сил многократно, масса ломит любую доблесть. Татары были обречены, и они сами понимали это как никто другой. Прочитать остальную часть записи »

PostHeaderIcon Глава 34

Глава тридцать четвертая, про братания с шайтаном и чужую землю

О том, как отреагировал на это фатальное для него решение Москвы Улу-Мухаммед, мы знаем из одного-единственного источника:

Фрагмент памятника Афанасию Никитину в Твери. Скульпторы  С. М. Орлов и А. П. Завалов. 1955 г.

Фрагмент памятника Афанасию Никитину в Твери. Скульпторы С. М. Орлов и А. П. Завалов. 1955 г.

«Расстался царь с надеждой просить у смертного человека милости, и молясь, обратил глаза свои звериные к небу. И когда случилось ему остановиться на пути в некоем селе, пришел он к русской церкви. И упал он на землю перед дверями храма, у порога, не смея войти внутрь, стеная, и обливаясь слезами, и говоря так:

«О, русский Бог! Слышал я о тебе, что милостив ты и праведен и не на лица человеческие смотришь, но отыскиваешь правду в сердцах. Увидь ныне скорбь и беду мою, и помоги, и будь нам справедливым судьей, свершив правосудие между мною и великим князем, и укажи вину каждого из нас. Ведь намерен он безвинно убить меня, выбрав удобное время, и хочет неправедно погубить меня, видя, что сильно притесняем я ныне многими напастями и бедами, и погибаю. Нарушил он обещание наше и преступил клятву, которую дали мы друг другу, и забыл он большую заботу мою о нем и прежнюю любовь к нему, как к любезному сыну. И не знаю я ничего, в чем бы помешал ему или обманул[1]».

К этому рассказу из «Казанского летописца» историки, конечно же, относятся весьма критически. Во-первых, сам источник сомнителен: слишком уж часто автор «Летописца» — так и оставшийся безвестным русский раб, проведший 20 лет в татарском плену, — рассказывает то, что не подтверждается другими источниками. Да и сама история выглядит на первый взгляд фантастически – татарский хан, правоверный мусульманин – и вдруг молится на пороге православного храма…

Но справедливости ради замечу, что Улу-Мухаммед, как и все тогдашние татары, вряд ли был столь уж истовым мусульманином. Прошло чуть более века с тех пор, как хан Мухаммед Узбек объявил ислам государственной религией Золотой Орды. Магометанство еще просто не успело пустить глубокие корни среди недавних язычников, почитателей Небесной Синевы – Тенгри. И то, что массово переходящие на русскую службу татары столь же массово, если не сказать охотно, крестились – косвенно это подтверждает.

К тому же среди кочевников Великой Степи эта монотеистическая религия вообще укоренялась довольно плохо. Среди оседлых народов – хорошо, а среди номадов – плохо. Не все знают, например, что после окончательного присоединения Казахстана к Российской империи царское правительство приняло беспрецедентное для государства, где православие было государственной религией, решение. Империя принялась укреплять в Казахстане… ислам. Как выяснилось, даже в XIX веке религиозные убеждения казахов и киргизов были, мягко говоря, не очень сильны. Повсеместно и те, и другие проводили похороны, свадьбы и другие религиозные церемонии согласно своим старым шаманским традициям. Знаменитый Чокан Валиханов оценивал религиозность своих соплеменников достаточно жестко: «Мусульманство еще не въелось в нашу плоть и кровь. Оно грозит нам разъединением народа в будущем. У нас в Степи теперь период двоеверия, как было на Руси во времена преподобного Нестора[2]». Русские сочли, что монотеистическая религия гораздо предпочтительнее язычества и на уровне государственной политики занялись укреплением «агарянской веры». После чего православные колонизаторы занялись строительством мечетей и формированием корпуса духовных служителей из поволжских татар.

Дело в том, что найти грамотных мулл на месте было проблемно, поэтому правительство всячески стимулировало переселение на казахские и киргизские земли грамотных и глубоко религиозных казанских татар, которые и должны были воспитать должным образом своих братьев по вере. Политика эта, надо сказать, оказалась довольно успешной, тот же Валиханов отмечал: «Под влиянием татарских мул … народность наша все более и более принимает общемусульманский тип[3]».

Ну и третье обстоятельство, позволяющее если не поверить, то хотя бы счесть поступок Улу-Мухаммеда возможным, заключается в том, что старый хан находился на русских землях. Более того – он намеревался здесь и остаться. А почти забывшиеся сегодня понятия «наша земля» и «не наша земля» влияли на человека Средневековья очень и очень серьезно. Но здесь нам без долгого рассказа не обойтись. Давайте, пока московское войско движется к провинциальному Белеву, поговорим немного на тему «Зачем нам, поручик, чужая земля». Тем более что проблема эта вскоре станет для моих героев весьма злободневной. Прочитать остальную часть записи »

PostHeaderIcon Глава 33

Глава тридцать третья, где появляется позабытый было герой

В замиренном Московском княжестве вроде бы наступили новые времена. После поимки и ослепления Косого жизнь начала налаживаться – Васенька правил в Москве, выведенный из игры Косой сидел в железе там же, а Шемяка мирно жил в своем уделе, обустраивая маленькое семейное счастье с молодой женой. Никто ни с кем счеты не сводил, и ничьи вооруженные отряды не шастали по московским землям туда-сюда. Эта пастораль продолжалась чуть больше года, пока в столицу не пришла тревожная весть – неподалеку от границ княжества объявились татары. Причем не пришедшие пограбить и исчезнуть, а, судя по всему, решившие обосноваться надолго. К границам русских земель прибило небольшой обломок разваливающейся степной империи; группу изгнанников, которым некуда было податься. Тоже, надо сказать, ничего выдающегося, если бы не одно обстоятельство — возглавлял эту «орду малую» не какой-нибудь заштатный эмир, а недавний «царь ордынский» Улу-Мухаммед.

Улу-Мухаммед на подступах к Белеву. 1437 г. - с картины Н.Петрова

Улу-Мухаммед на подступах к Белеву. 1437 г. — с картины Н.Петрова

Дело в том, что за те годы, пока мы наблюдали за московским княжеством, в Орде произошло немало интересных событий. Как вы помните, со «степным царем» мы распрощались, когда тот, после разбора тяжбы Васеньки с дядей Юрием, собирал войско против идущего на него войной «маленького тезки» — Кичи-Мухаммеда. Ту битву Угу-Мухаммед выиграл, но дальше удача отвернулась от старого хана. Мельтешение алчущих власти чингизидов вокруг степного престола и не думало завершаться. Через несколько лет Улу-Мухаммеду не повезло – его выбил из Сарая пришедший из Литвы хан Гиас-эдин. Победитель, впрочем, торжествовал недолго – буквально через несколько месяцев Гиас-эдин неожиданно скончался. После его смерти в степи осталось три главных претендента на вакантный престол – сам Улу, уже знакомый нам Кичи-Мухаммед, кочевавший в Нижнем Поволжье, и некто Сеид-Ахмат с западных улусов империи, сосед Литвы. В опустевший Сарай первым успел Кичи-Мухаммед, который и был провозглашен ханом.

Осевшего после изгнания в Крыму «Большого Мухаммеда» такой расклад, естественно, ни мало не устраивал, и он пытался вернуть себе престол. Два Мухаммеда, Большой и Маленький, схлестывались в битвах несколько раз, но решительной победы не смог одержать никто. Устав терять людей, и резонно опасаясь Сеид-Ахмада, который, подождав еще немного, вполне мог без особого труда разобраться с обескровившими друг друга противниками, оба чингизида вражду прекратили и заключили договор. Долгая распря закончилась «вничью», заключенный пакт просто закреплял «статус-кво» — приволжские земли и сарайский престол на законном основании стали принадлежать Кичи-Мухаммеду, а Крым остался за Улу-Мухаммедом.

Увы, неприятности старого хана на этом не закончились. В Крыму старый чингизид не прижился – на полуострове сарайский хан, несмотря на свое происхождение, все-таки был чужаком и довольно быстро повздорил с местной аристократией. Разругавшийся с новым ханом могущественный крымский эмир Хайдэр ушел со своими людьми к Сеид-Ахмату, сделал ему соблазнительное предложение, и скоро их объединенное войско двинулось от литовских границ на юг, в Крым.

Бывший властитель улуса Джучи оказался в крайне незавидном положении. Изрядную часть войска он потерял в стычках со своим «маленьким» тезкой, а на крымчан особой надежды не было. Страшнее всего было то, что Улу-Мухаммед потерял репутацию. Напасти, преследующие его в последние годы, не заметить было нельзя, и по степи поползли слухи – удача, мол, отвернулась от «Большого Мухаммеда». А вот это уже было очень серьезно. Вы никогда не обращали внимания, сколь часто слова «удача», «фарт», «пруха» даже сегодня упоминают люди так называемых «мужских профессий» — опера, моряки, геологи и т.п.? Любой человек, вынужденный действовать за пределами стерильного и упорядоченного мира офисов и кабинетов, не может себе позволить игнорировать фактор везучести.

Дело в том, что так называемый «порядок» (в книжках его часто пишут с большой буквы – Порядок) по сути своей гомункулус; искусственное образование, созданное людьми. Только поэтому в нем и действуют строгие законы, причинно следственные связи, и предсказать будущее не составляет труда: опоздал со сдачей ответа – получишь нахлобучку. Но любой порядок вещей, созданный без участия человека – то, что мы называем «естественным» — хаотичен и потому непредсказуем. Именно потому, едва выйдя за пределы мира порядка, хоть одной ногой оказавшись в царстве хаоса, люди тут же начинают исступленно взывать: «Ваше благородие, госпожа удача!». Прочитать остальную часть записи »

PostHeaderIcon Глава 32

Глава тридцать вторая, о соседях вампира

Что больше всего удивляет в этой незамысловатой, в общем-то, истории? На мой взгляд – вовсе не стойкость и мужество татар, хотя, безусловно, Мустафа сотоварищи достойны всяческого уважения. Самым загадочным для меня лично было поведение рязанцев – налетчики мало того что покуражились, так еще увели в рабство их родичей – жен, детей… Почему они вели себя как какие-то окончательно сбрендившие поклонники Махатмы Ганди, непротивленцы злу насилием? Поселили их у себя, кормили-поили, и только когда прижившихся бандитов соседи бить пришли, вместо того, чтобы мстителям помочь, попросили всех в сторонку отойти – чтобы в драке случаем ничего не поломали.

Угон русского полона в Орду. Миниатюра из венгерской хроники 1488 г.

Угон русского полона в Орду. Миниатюра из венгерской хроники 1488 г.

Ответ очень простой – у них не было железной двери. Ну, которую можно захлопнуть перед носом у налетчика. Рязанцы были соседями Степи. И деваться им от этого соседа было некуда.

Давайте представим на секунду, что ваш сосед – людоед. Самый настоящий, не сказочный. Или вампир, это даже лучше – про вампиров сейчас модно. Убить вы его не можете – силы не те. Съехать вам тоже некуда. Что вы будете делать?

А я вам скажу. Вы будете налаживать отношения с вампиром. Сначала будет страшно, потом потихоньку притерпитесь. Страшно-то быть не перестанет, вампир все-таки, но к постоянному страху вы постепенно привыкнете. Человек вообще крайне неприхотливое и изворотливое создание, если прижмет. Выживает практически в любых условиях. Так что вы не только выживете, но и во вкус к жизни постепенно войдете. Каждому дню прожитому радоваться станете. Может быть, и приятельствовать с вампиром станете, если сосед зарываться не будет, и кровушки от вас отсасывать умеренно. Даже хвастать другим таким же бедолагам начнете – ваш-то, мол, совсем упырь, на всю голову больной и дикий, а наш — мужик нормальный. К людям с пониманием, лишку не требует, последнюю шкуру не дерет, и даже, случись что, в положение входит, если не злой сегодня.

Если вы решили, что я иронизирую и издеваюсь, то это вы зря. Я абсолютно серьезен и никого клеймить не собираюсь. Жизнь на планете отнюдь не всегда была столь же сытой, благостной и безопасной как сегодня. Кроме того, не так-то много и поменялось. Не все рождаются сильными, и какой-нибудь очкастый козел отпущения в классе или хилый новобранец-первогодок в армии могут вам изрядно порассказывать про подобную жизнь, вся разница только в масштабах.

И все вышесказанное — вовсе не оправдание рабства и трусости. Это, как бы странно не звучало, вполне себе тривиальный, обыденный алгоритм человеческого поведения. Обычная жизнь в необычных условиях. Кроме того, в этом описании надо правильно расставить акценты. Выделить жирным следующие фразы – «убить вы его не можете» и «если сосед зарываться не будет».

Сначала поясню первую фразу. Прочитать остальную часть записи »

PostHeaderIcon Глава 31

Глава тридцать первая, о незадачливом налетчике Мустафе

Это случилось зимой 1443/44 года. В Рязанской земле объявились татары – как вскоре выяснилось, набегом командовал какой-то неведомый рязанцам степной «царевич» Мустафа. Как уже в наше время установили историки – немудрено, что неведомый. Потому как сегодня этого оглана (царевича) называли бы или казахом, или узбеком, и постоянное его место жительства располагалось довольно далеко от Рязани – в Кыпчакской степи, на территории нынешнего Казахстана.

tatars-1Именно там кочевала так называемая Узбекская орда, к которой и принадлежал Мустафа — человек пока еще непонятной национальности. К тому времени Узбекская орда уже успела отделиться от трещавшего по швам «улуча Джучи», но еще не успела расколоться на две части, одна из которых оставит себе название «узбек», а другие назовут себя «казахами». Первые уйдут на юг, захватят древние города Средней Азии и мал-помалу осядут там, впитав в себя эту древнюю и очень красивую культуру, превратятся в ремесленников и садоводов, хлопкоробов и болельщиков команды «Пахтакор», что, собственно, и переводится как «хлопкороб». Другие останутся в Кыпчакской степи, номадической цивилизации не изменят, и так и будут кочевать вплоть до сталинской коллективизации. Осевших узбеков, изменивших духовитой степной полыни с зеленью садов, будут считать ренегатами, обзывать их не «узбеками», а «сартами» («оседлыми») и сочинять про них всякие обидные стишки вроде «Озбек — оз агам, сарт – садагам» (Узбек – мой предок, сарт – моя добыча). Но в целом парочка «узбек-казах» представляет собой своеобразную азиатскую версию «москальско-хохлячьей» дихотомии – это такие же братья-соперники, всегда помнящие о близком родстве, но не упускающие ни малейшей возможности помериться всем, чем только можно помериться.

Впрочем, до этого еще далеко. Пока же оглан Мустафа привел свою орду в далекие земли урусов – прибарахлится. Прочитать остальную часть записи »

PostHeaderIcon Глава 30

Глава тридцатая, где автор занимается нумерологией и сокрушается о падении нравов

И вот здесь, почтенный читатель, нам придется остановиться для того, чтобы провести длинную и жирную черту, которая рассечет надвое не только нашу печальную повесть, но и в какой-то мере русскую историю.

Работа "Погасшая свеча" авторства Жанна JanI.

Работа «Погасшая свеча» авторства Жанна JanI.

По самой простой причине — ослепление Василия Косого стало рубежом. Попранием некоего порога, которого до этого не переступал никто и никогда. Васенька сделал шаг, после которого – все. Пути назад больше не было.

Это деяние поразило всех, не только князей — все княжество. Все просто потрясенно примолкли, и не случайно столь непривычно тихим и послушным стал даже буйный Дмитрий Шемяка. Неслыханность свершенного просто придавила его, и от этого шока он оправился далеко не сразу.

Дело даже не в злодеянии, «о коем» — как скорбно резюмировал Карамзин – «не слыхали в России со второго-надесять века[1]». Большего или меньшего масштаба злодейства были тогда вовсе не диковинкой. Даже в нашем рассказе печальная участь расправы – и страшной расправы — постигла уже не одного героя: Морозов, Всеволожский, ярославский князь Роман, устюжане… Но сейчас… Сейчас свершилось неслыханное – один член семьи поднял руку на другого.

Почему неслыханное? Я уже говорил и еще раз повторю – московские властители были семьей. В самом прямом смысле – группой родных людей. Обычной семьей со всеми прилагающимися атрибутами – приветами и гостинцами, тетелюбами и дядесережами, с походами в гости, поездками детей на лето к бабушке и шумными многолюдными сборищами «всех наших» на свадьбах или похоронах. Где молодые отцы, как горделивые петухи, взахлеб хвастают братьям своими первенцами, а постаревшие матери отправляются в вояжи по семьям давно выросших детей – повидаться и посмотреть, кто как живет. Да, они были княжеской семьей. Но и в княжьих семьях все так же, как и у простых людей – в одних «роднятся», в других – живут отчужденно.

Московские держались кучно и были, пожалуй, самой дружной семьей среди всех русских князей. Они на протяжении поколений ощущали себя родней. Близкими людьми, собранными судьбой воедино, и нарушить эту общность, заданную свыше, не в правах человеческих. «Кровь никогда не предаст», «кровь себя напомнит», «наша кровь» — все это люди сказали не сегодня, и не вчера. Даже в самые тяжелые времена человеку необходимо на кого-то полагаться, и обычно людьми, которым веришь по умолчанию, становятся кровные родственники. Не случайно во все времена и во всех культурах преступление против «своей крови» считалось самым тяжким.

Но Вася нарушил не только этот общечеловеческий принцип. Он попрал гораздо большее – завет предков. Да, в истории, а тем более в непосредственной близости от трона случалось всякое – но не у москвичей. Завет великого князя Семеона Ивановича Гордого, слова, которыми он завершил свое завещание, стали своеобразным девизом этой семьи:

«А пишу вам се слово того для, чтобы не перестала память родителей наших и наша и свеча бы не погасла[2]». Прочитать остальную часть записи »

PostHeaderIcon Глава 29

Глава двадцать девятая, про ростовскую охоту на крупного зверя

 

Долго ждать не пришлось – всего лишь через месяц Косой с набранным войском уже был в Костроме, где и расквартировался, начав подготовку к очередному походу. Но на сей раз укрепиться основательно ему не дали – к городу подошло московское войско и встало неподалеку от Ипатьевского монастыря.

Князь Василий Юрьевич Косой. Посмертное изображение в Архангельском соборе Московского Кремля.

Князь Василий Юрьевич Косой. Посмертное изображение в Архангельском соборе Московского Кремля.

Казалось бы – Косой в очередной раз попался. Силы его в этот момент явно были невелики, и все, что требовалось от москвичей – это напрячься, взять город и покончить с упертым мятежником раз и навсегда.

Но Васенька вновь удивил. Вместо того чтобы воевать, московский князь неожиданно предлагает Косому мировую – заключить «договор о ненападении» и получить в качестве отступного удел покойного дядьки Петра – все тот же многострадальный Дмитров, который стал уже какой-то разменной монетой, кочующей из рук в руки.

И здесь промосковские историки вновь начинают юлить и путаться в показаниях – одни ссылаются на разлившуюся по весне реку Кострому, разделявшую врагов, которая «помешала биться», другие говорят о том, что Василий II узнал о скором приходе к Костроме отряда вятчан, посему и решил упредить неблагоприятное развитие событий заключением мира. Но на самом деле, и об этом тоже говорят, и все чаще, Васенька, похоже, пошло испугался. Побоялся испытывать судьбу. Своим каким-то безоглядным презрением ко всем препонам и вывертам судьбы Косой, похоже, просто запугал московского князя, подавил его волю, как удав у кролика. И все потому, что с избытком был наделен именно теми качествами, от отсутствия которых Васенька и маялся всю жизнь – волей к победе и безудержной отвагой.

Этот безбашенный отморозок вообще мало походил на своего знаменитого отца, и был, по большому счету, примитивным хищником, но его стойкость и личное мужество не могут не вызывать уважение. Да, с прочими достоинствами у Косого и впрямь было не ахти, но зачем отрицать очевидное – стойкости и мужества ему не просто отвесили сполна – ему их явно переложили. И эта бьющая через край жизненная сила, какая-то нарочито-вызывающая демонстративность «смотри, тля зеленая, каким ты не будешь никогда!» — просто гипнотизировали Васеньку. Своего тезку он боялся отчаянно, при виде Косого ему, наверное, хотелось зажмуриться, закрыть ладошками уши и забиться в темный уголок – пусть оно как-нибудь само собой рассосется.

Косой, как мы уже упоминали, дураком не был, и в случае крайней необходимости свою злость смирять умел. Он прекрасно понимал, что передышка ему нужна как воздух, что необходимо собраться с силами – и поэтому, придавив свою неуемную жажду мести, договор подписать согласился. Он признал Василия Васильевича «старшим братом», обязался не брать великого княжения, даже если татары ему предложат, обязался отдать все награбленное в Москве… Думаю, если бы ему предложили признать Васеньку губернатором острова Борнео, он бы и это подписал не раздумывая – все равно выполнять этот договор Косой не собирался ни секунды. Прочитать остальную часть записи »

PostHeaderIcon Глава 28

Глава двадцать восьмая, где волчонок вьет петли

Юношеский идеализм двух Дмитриев был, пожалуй, последней вспышкой благородства в этой истории. После этого – все. Перелом. Именно после бегства Косого из Москвы в этой давней саге почти окончательно исчезает даже намек на что-то светлое и высокое, и начинается тоскливая мерзость жизни. Если до сих кровавые распри сторон имели под собой хоть какое-то моральное обоснование, то отныне все раздоры потеряли даже намек на легитимность. Ну чем, в самом деле, мог тот же Косой оправдать свою борьбу против законного (по любому счету – законного) владельца московского стола? Да ничем, кроме честного «власти хочется» вкупе с «глубокой личной неприязнью».

А раз исчез даже намек на какие-то высшие цели вроде восстановления справедливости или обуздания узурпатора, то и варившие братоубийственную кашу кузены полностью перестали стесняться в средствах. Оправдывает средства и развязывает руки, как известно, далеко не всякая цель. Начался, как теперь говорится, «беспредел», а если не увлекаться лаконизмом уголовного жаргона, то придется признать — участники распри начали с пугающей быстротой терять человеческий облик.

О том, что всякая щепетильность осталась в прошлом, практически сразу дал понять Косой. Первые вести о беглом бунтаре пришли, когда вернувший себе престол Васенька раздавал награды и пожалования. Посадившим его на престол Юрьевичам и впрямь было грех жаловаться – растрогавшийся Васенька оделил их весьма щедро. Шемяка в дополнение к завещанной ему отцом Рузе получил удел умершего дядьки Константина — Ржеву и Углич. Любимцу Юрия Дмитрию Красному и так досталась лучшая доля отцовского наследства — Галич и Вышгород, поэтому его великий князь поощрил не столь роскошно: Красавчик получил от московских властей в управление Бежецкий Верх – территорию, которая была в совместном владении Московского княжества и Новгорода.

Тут и пришли вести о Косом. Как выяснилось, бунтарь подался в традиционное «место пересидки» московских неудачников – в Великий Новгород. Причем туда «шел весело», грабя все на своем пути. Помимо прочего, старший Юрьевич по дороге «поймал» ярославского князя Романа. В Новгороде Роман попытался бежать, но неудачно. И вот здесь Косой сразу дал понять, что миндальничать, подобно отцу, не собирается – пойманному пленнику отрубили ногу и руку, после чего тот скончался. О политическом убежище в Новгороде после этого душегубства Косой мог и не мечтать, поэтому великий северный город он покинул, пробыв там всего восемь недель, и вместе с дружиной ушел обратно в московские земли, решив, очевидно, что пришла пора сводить счеты. Прочитать остальную часть записи »

PostHeaderIcon Глава 27

Глава двадцать седьмая, про «поворот все вдруг»

Смерть человека редко случается к месту и вовремя. Но старый князь Юрий Звенигородский умер как-то особенно неожиданно, нелепо и очень некстати.

Юрий Звенигородский. Надгробное изображение в Архангельском соборе Московского Кремля, где он, собственно, и похоронен.

Юрий Звенигородский. Надгробное изображение в Архангельском соборе Московского Кремля, где он, собственно, и похоронен.

Еще хотя бы месяц – и пошедшая вразнос и развалившаяся вдрызг система так или иначе сложилась бы в новом виде, оформилась бы заново, собралась в новую мозаику. Хорошую мозаику или плохую – уже не важно. Не до жиру. Важно, что терзавший уже который год Московское княжество хаос сменился бы хоть условным, но порядком.

Увы. Злой фатум не дал Москве и года передышки, да что там года – не дал просто перевести дух. Со смертью Юрия все откатилось назад, на исходную. Все надо было начинать заново, с нуля, вновь как-то выстраивать систему отношений, протягивать властную вертикаль, отлаживать внутренние и внешние связи.

Все с начала.

Вот только делать это предстояло новым людям. Юным, неопытным, но уже очень злым.

Последний из сыновей Донского покинул этот суетный мир. Смена поколений в Московском княжестве завершилась.

Власть в Московском княжестве отошла молодым князьям. К несчастью – очень молодым. Самому старшему из них, Васеньке, было всего девятнадцать лет. Все его двоюродные братья – и трое Юрьевичей, и двое Андреевичей были еще моложе.

По сути, Московское княжество оказалось в руках компании подростков. Зеленых пацанов, не успевших еще ни родить детей, ни испытать радости строительства или эйфории постижения мудрости. Но уже успевших обучиться ненависти, обагрить руки кровью, узнать кровавый угар битвы и неподъемную тяжесть предательства.

И это обстоятельство сыграло едва ли не решающую роль в дальнейших страшных событиях. Волчата остались без старших. Отныне они могли полагаться только на себя. И постигать нехитрую истину, что созидание лучше разрушения, им пришлось самостоятельно. А пришли они к ней далеко не сразу.

Дети часто бывают жестоки. Но в большинстве своем не по свойствам своего характера, не по природным наклонностям, а просто по наивности и незнанию. «Ибо не ведают они что творят», да. Время — это ведь тоже капитал, это не только нажитый геморрой и седые волосы, но и накопленные в коре головного мозга умственные сбережения. Если ты старше, ты не обязательно умнее, но ты обязательно жил дольше. Значит, ты просто больше видел и знал, и у тебя была возможность набрать критическую массу информации, чтобы на ее основе сделать обобщения. А молодые до этого просто не доросли, река жизни еще не донесла их до этого переката.

Вот только жестокость «чистых глазенок» иногда оказывается куда более страшной, чем жестокость взрослых, жестокость осознанная и продуманная. В чем мы вскоре и убедимся. Но прежде чем перейти к живописанию того жутковатого гибрида из «Праздника непослушания» и «Повелителя мух», что учинили молодые князья, давайте на минуту остановимся и попрощаемся со старым князем Юрием. Честное слово, он того заслуживает.

Я не буду говорить о том, что он был неплохим человеком – обо всех его достоинствах и заслугах перед страной я уже рассказывал – и про Рублева, и про храмы, и про все остальное. Но дело даже не в том, что он оставил потомкам.

Князь Юрий, как вы наверняка уже поняли, был невезучим человеком. Прочитать остальную часть записи »

PostHeaderIcon Глава 26

Глава двадцать шестая, где gloria victoribus[1]

Юрий получил второй шанс. Обычно суровая судьба не балует милостью людей, проворонивших выпавшую удачу, справедливо полагая, что все надо делать вовремя. Но иногда, в знак особой милости, она может разрешить счастливчику переиграть, совершить вторую попытку, сделать работу над ошибками. Юрию выпала возможность переписать все набело, и он твердо намеревался выжать из второго шанса все, что можно.

Памятник князю Юрию Звенигородскому и преподобному Савве Сторожевскому в Звенигороде. Скульптор А.Ковальчук. Фото Natalja.

Памятник князю Юрию Звенигородскому и преподобному Савве Сторожевскому в Звенигороде. Скульптор А.Ковальчук. Фото Natalja.

Теперь все будет по-другому – больше никаких потачек, никакой мягкости. Княжество должно почувствовать сильную руку, понять, что пришел настоящий хозяин. И, надо сказать, Москва, уставшая от бесконечных военных авантюр и поражений Васеньки, с охотой приняла нового хозяина.

Даже ближайшие союзники Василия спешили признать власть нового князя. И оба Андреевича, и рязанский князь Иван Федорович, еще зимой ходившие в набег на Юрия, поспешили подписать с новым великим князем договор, где обязались ”сложити” крестное целование к князю Василию Васильевичу и не в какие контакты с ним не вступать (не ”ссылатися”).

Юрий вообще крепко прижал недавних обидчиков. Рязанский великий князь в договоре отныне назывался «братаничем» Юрия, т.е. племянником, а не «братом молодшим». Это было очень серьезно – именование степеней родства в тогдашней Руси значило очень много, это был самый показательный индикатор самостоятельности и степени зависимости того или иного князя. Чем ниже он ставил себя в системе «родственных связей», тем в большую зависимость от своего визави он попадал. То же самое касается и договора с Андреевичами – ”отсидевшимся” Михаилом и «покаявшимся» Иваном. Отношения ”брат старейший” и ”брат молодший” кончились, новый князь властно подводил всех под свою руку. Отныне Можайский и Белозерский князья должны были «иметь» Юрия ”отцом”, а он обязывался их держать ”в сыновьстве”. Новую коалицию Юрий сколачивал накрепко, калеными гвоздями и, почуяв сильную руку, вся эта фрондирующая удельная мелкота моментом затихла, как бандерлоги перед Каа. Прочитать остальную часть записи »

Свежие записи