PostHeaderIcon Герои вчерашних дней

Вадим Нестеров. Герои вчерашних дней

Вступление

От героев былых времен
Не осталось порой имен
Те, кто приняли смертный бой
Стали просто землей, травой…
(старая песня)

 

Эта история произошла давным-давно, на самом исходе XVII века, и была, по сути, последним эпизодом нашего «Великого броска на Восток».

Обложка для Героев1Как вы помните, «встречь Солнцу», к берегам Тихого океана, наши землепроходцы шли по великим сибирским рекам, и когда я был маленький, меня это очень удивляло. Ведь все сибирские реки текут с юга на север, и приплыть по ним можно разве что в Северно-Ледовитый, но никак не в Тихий океан. Это потом мне умные люди объяснили, что плыли не по самим рекам, а по их притокам, которые, как ветки у дерева, как раз вполне горизонтальные, а не вертикальные. Более того — эти «ветки» разных рек довольно близко подходят друг к другу, так что можно, доплыв до истока одной, волоком по суше перетащить суда к истоку другой и перебраться, например, из Оби в Енисей.

Но есть одна великая река — самая дальняя от центральной России, которая течет не вертикально, а горизонтально. Это река — Амур, и на нее мы пришли, естественно, позже всего. И, как выяснилось, ненадолго.

Но давайте все-таки о героях. Уж с чем-чем, а с героями, от которых не осталось даже имен, у нас в стране полный порядок. Порядок, примириться с которым — значит расписаться в полном своем ничтожестве. Слава богу, это не так. И сегодня есть люди, которые вытаскивают память о забытых героях из забвения, и низкий им за это поклон.

Давайте вспомним лишь о двух «героях былых времен».

1

 

Наших героев звали достаточно просто — Алексей и Афанасий. Но в этой истории есть еще одно имя собственное, тоже на «А». Это название города, которого сегодня уже не существует, но именно в этом городе в свое время сошлись и судьбы этих двух человек, и судьбы двух великих цивилизаций — России и Китая.

Город этот звался Албазин.

 

Макет русского Албазина, восстановленный по археологическим данным.

Макет русского Албазина, восстановленный по археологическим данным.

К сожалению, в школах у нас учат почему-то только «европейскую» историю России. Полное впечатление, что все главное происходило именно там, а то, что творилось за Уралом, достойно в лучшем случае мимолетного упоминания парой абзацев. Поэтому, надеюсь, вы простите мне небольшой исторический экскурс.

 

Кто-то очень удачно сравнил Россию и Китай с двумя ведрами на коромысле. Два огромных народа, две великие земледельческие цивилизации, но между ними коромыслом пролегла Великая Степь. Много столетий и те, и другие вынуждены были решать вечную проблему Средневековья, проблему сосуществования пахаря и кочевника, Города и Орды. Кочевники Великой Степи были почти непреодолимой стеной, разделявшей Россию и Китай, однако нет в подлунном мире ничего вечного. Наступил момент, когда номады проиграли свою вечную битву с сартами и кочевой тип цивилизации начал умирать. Город, естественно, начал наступление, и встреча двух цивилизаций, которые до сих пор практически ничего не знали друг о друге, стала неизбежной. Произошла она на реке Амур.

Как всегда в этой жизни, от первой встречи зависело очень многое. Верно говорят умные люди: «Первое впечатление можно произвести только один раз». История о том, как встречались и знакомились Россия и Китай очень долгая, хотя и очень интересная, но сейчас у нас нет времени в нее углубляться. Скажу лишь, что нам не очень повезло — первое впечатление мы оставили не самое лучшее.

И «благодарить» за это надо человека по имени Василий Поярков. Да-да, того самого первопроходца, которого изучают в школе, именем которого называются улицы, и так далее, и тому подобное. Именно он первым совершил плавание по Амуру, поэтому именно на основании его поступков и начала формироваться наша репутация в глазах китайцев. К нашему несчастью, письменный голова Васька Поярков был редким подонком даже по меркам того, далеко не благостного, времени. Наши первопроходцы, надо сказать, почти все были далеко не пай-мальчиками, но до таких низостей никто из них не опускался ни до, ни после.

Я не буду описывать всех мерзостей, творимых во время его похода, скажу лишь, что в итоге у местного населения (а через них — и у китайцев) русские заработали кличку «лоча» — от искаженного индийского «ракшасы» — злобные демоны. Кличку, от которой мы избавились только в конце XIX — начале XX века.

Вскоре после Пояркова на разведанном Амуре появился Ерофей Хабаров, которого тогда чаще звали Ярошкой, и ему город Албазин, собственно, и обязан своим возникновением. Во время одного из походов в 1651 году ватага Хабарова захватила брошенное городище князька туземного племени дауров Албазы, сожгла его, и на этом месте казаки поставили острог, который и назвали Албазинским. Правда, просуществовал этот первый Албазин недолго — преемник Хабарова Онуфрий Степанов, уходя с Амура, сжег его.

Второе рождение Албазина последовало через десять с лишним лет, в 1665 году, и тоже было отнюдь не пасторальным. В самой восточной губернии России — Иркутской, случился бунт. Больно уж «баловал» воевода Илимский Лаврентий Обухов — не брезговал ни вымогательством, ни грабежом, а главное — больно уж охоч был до женского пола. На ухаживания время не тратил, а насилован женок едва ли не на глазах у мужей. Этим и согрешил во время визита в Киренский острог, на этом и погорел. Служилый илимский человек, ссыльный поляк Никифор Черниговский не стерпел похабства, взыграла шляхетская кровь, да подбил он народ на расправу с охальником. В общем, охрану вырезали, воеводу прикончили, а от гнева государева подались 84 бунтовщика во главе с Черниговским на вольный Амур. Поскольку бежали навсегда, а жить в дикости людям православным неможно, увели с собой силком батюшку, иеромонаха Ермогена, да прихватили икону редкую, которая ныне известна как чудотворная Албазинская икона Божией матери, она же «Слово плоть бысть» (Слово стало плотью).

На Амуре осели на месте не забытого еще Албазина. Черниговский взялся за дело всерьез — беглые бунтари отстроили крепость, ясак с местных племен брать начали, пашни распахали. Слухи о новом поселении разошлись и потянулись в возрожденный Албазин новоселы. Причем Никифор, судя по всему, был далеко не дурак, понимал, что из под руки государевой надолго не уйдешь, это сейчас Амур вольный, а завтра? Поэтому часть собираемого ясака не себе оставлял, а посылал в ближайший город Нерчинск. Ситуация, что и говорить, странноватая — беглые бунтовщики с первого же года начали аккуратнейшим образом платить государству налоги. Более того — послали в Москву челобитную, подкрепленную изрядной суммой — сорок сороков соболей. В челобитной осужденный на смертную казнь Черниговский и 46 его товарищей, приговоренных «ко истязанию на теле», просили милости и прощения, обещая взамен подвести Амур под руку государеву. И ведь добились своего — через семь лет после бунта, в 1672 году, все бунтовщики получили «за вину прощение» и были зачислены на государственную службу, а Черниговский, сверх того, был пожалован деньгами.

Албазин, ставший своего рода столицей русских поселений на Амуре, рос очень быстро. За год до прощения, в 1671 году тот самый иеромонах Ермоген основал рядом с острогом Спасский монастырь. В общем, к 1681 году русские уже изрядно обжились на великой реке — в разных местах появилось еще семь острогов, кроме того, по Амуру было несколько слобод и деревень. Изрядно развивалось земледелие — выращенный хлеб уже не только обеспечивал потребности колонистов, но и экспортировался в соседние, северные забайкальские области, где хлебушек вызревал плохо.

Наконец, амурские земли были официально включены в состав России — в 1681 году было образовано Албазинское воеводство, и учрежден его герб — орел с распростертыми крыльями, зажавший в лапах лук и стрелы. Был назначен и первый албазинский воевода — сын боярский Алексей Ларионович Толбузин, который и выехал к месту своей новой службы.

Об этом человеке, ставшим первым и последним на долгие годы «амурским губернатором» известно немного. Он принадлежал к довольно известному дворянскому роду. Толбузины (также Толбухины и Толбугины) происходили от князей Фоминских и Березуйских, отрасли князей Смоленских, и были хоть и древним, но не очень заметным родом. Из всех его предков в истории остался, пожалуй, лишь Семен Иванович Толбугин, который был посланником Ивана III в Венеции (1474–75).

Скорее всего, на назначение молодого воеводы повлияло то, что он был «из местных». Дело в том, что его отец, сын боярский Ларион Борисович Толбузин, был вторым воеводой соседнего Нерчинска, сменив на этом посту знаменитого воеводу Пашкова, которого обессмертил в своем «Житие» наш первый великий писатель — протопоп Аввакум. Ларион Борисович хозяйствовал на юго-восточной окраине России пять лет, с 1662 по 1667 год и оставил о себе добрую, в отличии от буйного Пашкова, память. Сын наверняка служил при нем же, в сибирских землях это была обычная практика.

И вот — первое самостоятельная должность, впервые можно выйти из тени отца и доказать всем, что Алексей Толбузин чего-то стоит не только при папеньке, но и сам по себе. Молодой воевода собирается в дорогу, которая оказалась довольно долгой — до места назначения Алексей добрался по бездорожным сибирским землям лишь через два года, в 1684 году.

2

Меж тем ничего хорошего на новом месте его не ждало. Именно на Амуре Россия и Китай зацепились всерьез, и игнорировать друг друга больше не могли. Расположенная за много тысяч верст Москва даже не подозревала, что Китай давно считал амурские земли своими и терпеть там самозванных захватчиков не собирался. Если до сих пор на присутствие русских смотрели сквозь пальцы, то только потому, что других дел хватало.

Китай раздирали междоусобицы, как раз в это время пришедшая к власти новая (она же окажется и последней) династия Цинь утверждала свою власть. Маньчжуры завоевывали Китай, и новая власть гораздо больше была озабочена покорением сопротивлявшихся южан, чем какими-то волосатыми варварами, появившимися на севере. Однако шансов «отсидеться» у наших предков не было. Дело в том, что для китайцев маньчжуры, как вы помните — кочевники, пришедшие с севера.

А для маньчжур южное побережье Амура, как и вся область, ныне называемая Маньчжурией, — это их родовые земли. И пускай на Амуре они никогда не жили, пусть населения на севере почти не осталось — все ушли в поход на Китай — это не повод терпеть в непосредственной близости от прародины каких-то наглых пришельцев, которые бесстыдно воспользовались ситуацией. Поэтому «амурская проблема» непременно должна быть решена — как только позволят обстоятельства.

Обстоятельства позволили, естественно, в 80-х годах, когда династия утвердилась, южные земли были покорены, и был захвачен последний оплот сепаратистов — остров Тайвань. Молодой император Канси посылает на север письма с указаниями, и вот как об это пишет китайская хроника: «[от русского царя] так и не было получено ответного донесения, русские же, рассчитывая на отдаленность, напротив, приходили к реке Зее, строили здесь свои жилища и занимали местность. Император повторно приказал далисы цин Минъаю с товарищами отвезти им грамоту с приказом, чтобы они вернулись обратно, но они не отступили, укрывшись в Албазине. И вокруг него пашут и сеют, ловят рыбу и охотятся. Они много раз тревожили и грабили местное население — солонов, хэчжэнь, фэйяка и цилэр, которое находилось в постоянном беспокойстве. Император, разрабатывая планы [дальнейших действий], обратился [к советникам] со следующими словами: «Если вы не накажете [их] с помощью военной силы, то разве [они] поймут, что такое наказание и страх? [Они] и впредь будут совершать набеги». И в связи с этим он принял решение о походе и искоренении их».[1]

Война была неминуема. На Сунгари, правом, «китайском» притоке Амура, спешно строился флот. В Гирине строились новые верфи, ремонтировались старые и готовились новые речные суда. К единственному китайскому поселению на Амуре — Айгуню стягивались войска, подвозилась тяжелая артиллерия. Собиралась армия, и собиралась она для войны.

Вот на эту-то войну, и ехал, не подозревая о том, молодой воевода Алексей Толбузин…

3

В начале 80-х годов маньчжуры начали планомерную «зачистку» Амура от русских. В 1682 г. были уничтожены Долонский и Селембинский остроги, в 1683 г. — разорены Зейский и Тугирский остроги. К концу 1684 г. из всех русских поселений на Амуре оставался один только Албазин. Естественно, российские власти сложившаяся ситуация тревожила, и преизрядно. Сибирских воевод обязали отправить в Даурию тысячу казаков, даурским воеводам, нерчинскому Ивану Власову и албазинскому Алексею Толбузину особым указом предлагалось быть готовым к нападению маньчжуров, но вести себя аккуратно и самим «с иноземцами всех земель ссор и задоров никаких не чинить».

Нерчинский воевода Иван Евстафьевич Власов.  Парсуна работы Григория Адольского. 1695 год. Нижегородский художественный музей

Нерчинский воевода Иван Евстафьевич Власов.

Парсуна работы Григория Адольского. 1695 год. Нижегородский художественный музей

Ну, положим, как себя вести, оба забайкальских воеводы и без советов знали — ситуация не способствовала шапкозакидательским настроениям. А вот с отправкой подкрепления все было куда сложнее. Дело в том, что в своем стремительном движении «встречь Солнцу» молодая Россия набрала такой темп, что банально не успевала подтягивать тылы. В итоге в Восточной Сибири не было не то что воинских резервов — там населения-то практически не было! Поэтому подкрепление для Толбузина, сидевшего на Амуре, начали формировать не больше ни меньше, как в Тобольске. Кто не помнит, где это — возьмите карту. Западной, а не Восточной Сибири.

На обязательства выделить людей воеводы прореагировали так, как реагируют и сейчас — всеми способами отвиливали, а коль уж не удавалось, давали тех, от кого не знали как избавиться. Тысячу казаков в итоге так и не набрали — шестисотенный полк был сформирован лишь к весне 1684 г. Сформирован из сибирских казаков, их родственников, а то и просто из «гулящих людей», которых в Сибири всегда хватало. Проще говоря, зачисляли туда всякий сброд, кого поймают.

По дороге из Тобольска в Енисейск это воинство уже успело прославится. Недовольные обеспечением, они едва не взбунтовались, на временно приданое начальство откровенно плевать хотели, сформировали собственные «воровские» казачьи круги, и всю дорогу занимались самообеспечением посредством грабежа. В Енисейске, куда они добрались лишь к концу лета, дело чуть не дошло до резни между бандитствующим «подкреплением» и местным гарнизоном. В итоге местный воевода Щербатов от греха подальше выдал архаровцам все, чего они требовали, посадил их на суда (дощаники) и, перекрестившись облегченно, отправил дальше. Да, еще в Енисейчке это буйное воинство наконец получило постоянного командира. Казачьим головой у них стал енисейский сын боярский Афанасий Бейтон.

Вот мы и добрались до второго героя нашего повествования. Долгое время Афанасий Бейтон был в нашей исторической науке персонажем почти легендарным. Для начала — никто толком не знал даже его национальности. Историки объявляли его то прусским дворянином, то уроженцем Альбиона — не то шотландцем, не то англичанином, а то просто, не мудрствуя лукаво, именовали «немцем», то есть западноевропейцем из какого угодно государства. И лишь уже в наши дни сибирский историк А.С. Зуев, буквально по крупицам добывая информацию, разобрался, наконец, с биографией этого неординарного человека.[2]

Настоящее его имя неизвестно до сих пор — Афанасием Ивановичем его назвали, естественно, уже в России. Бейтон родился в Пруссии, и, судя по всему, как и многие нищие прусские дворяне, зарабатывал на жизнь шпагой. Скорее всего, участвовал в Тридцатилетней войне, выслужил там офицерский чин, а после ее окончания, оставшись, как и многие профессиональные наемники, не у дел, завербовался на службу в далекую и таинственную Московию. Да, иностранцев на русскую службу начали вербовать задолго до Петра, и «полки иноземного строя» появились у нас в стране за много лет до реформ четвертого Романова. Особенно большой призыв был накануне русско-польской войны 1654–1667 годов. В числе прочих в 1654 году был зачислен «в чину капитанском и порутчиком» военспец Бейтон и отправился он «ис под Смоленска служить в полк боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого».[3]

Всю эту войну Бейтон, что называется, «тянул честно». Кроме Смоленска, воевал под Шкловом, Быховом, Слуцком, Ригой, Мстиславлем, сидел в осаде в Могилеве. Но не довоевал — еще до окончания войны был отправлен в Томск. Дело в том, что именно тогда было принято решение создать «полки нового строя» и в Сибири — слишком уж «шалили» там кочевники. Немногочисленные сибирские войска едва сдерживали набеги енисейских киргизы и воинов молодого и агрессивного Джунгарского ханства. Несколько десятков иностранных офицеров были отправлены в Томск в качестве инструкторов — обучать местных вояк «солдатскому строю».

И закончилась бы служба Бейтона так же, как и у его многочисленных товарищей, всех этих шнееров фон менкиных, рыхтеров, ван дер гейденов — отучил бы рекрутов пару лет, дождался окончания контракта, да вернулся в родную Пруссию, но все повернулось иначе.

В Томске Бейтон влюбился. Причем всерьез. Но для того, что бы жениться на своей избраннице, он должен был перейти в православие и принять русское подданство. Поэтому после свадьбы, которая произошла до 1665 г., служащего по контракту поручика Бейтона больше не стало, а появился русский служилый человек Афанасий Иванович Бейтон, обязанный, как и всякий русский дворянин, служить своей новой родине пожизненно — освободят знать от этой «крепостной повинности» только через много десятилетий.

Бейтона отозвали в Москву, но прослужил он там недолго. Видать, чем-то зацепила его немецкую душу столь непохожая на аккуратную Пруссию буйная Сибирь, и вскоре он по собственной просьбе был отправлен в Енисейск «с поверстанием в дети боярские», и с годовым окладом жалованья в 12 руб., 12 четвертей ржи, 10 четвертей овса и 3 пуда соли. Началась служба русского дворянина Бейтона. Служба скучной не была, и в Томске, и в Енисейске довелось ему немало поскакать за киргизскими и джунгарскими налетчиками с вострой сабелькой наголо, так что разжиреть и потерять боевую форму ему так и не дали. Скорее всего, из-за этого вот боевого опыта, которым вряд ли кто еще мог похвалиться в малолюдном Енисейске, и отправился Афанасий свет Иванович на никому не ведомый Амур во главе буйного воинства.

Ох, и намаялся он с ними по дороге. Призвать их к порядку было невозможно — «оборони на них и никакой расправы» он дать не мог, так как своих людей у него не было, а собранные в Тобольске казаки были ему «непослужны». При первой же попытке качать права его, скорее всего, просто зарезали бы. Воевать набранные не торопились, поэтому продвигалось «войско» на восток в час по чайной ложке. По пути в Иркутск опять грабили, в Забайкалье вышли только весной 1685 года, причем на Ангаре пришлось бросить часть артиллерии, боеприпасов и другого снаряжения. Под Удинским острогом (нынешним Улан-Удэ) сцепились с монголами, которые угнали у отряда быков и лошадей. Пока гонялись за ворами (удачно, впрочем — не только вернули часть лошадей, но и прихватили наваром полторы сотни коров и тысячную отару овец), потеряли почти месяц, а до Албазина еще шагать и шагать…

Итак, 1685 год.

Главный фактор — время.

Бейтон еле тащится со своим отрядом на помощь албазинцам. В самом же Албазине Толбузин, который лишь несколько месяцев назад прибыл к новому месту службы, пытается разобраться — что же творится у него в воеводстве.

Времени не дали ни тому, ни другому. 10 июня 1685 года под стенами Албазина появилось огромное китайское войско.

Война началась.

4

Когда я сказал «огромное маньчжурское войско», я выразился неточно. Более корректным будет выражение «маньчжурская армия».

Маньчжуры вовсе не случайно мешкали несколько лет. Они действительно очень мало знали о русских на Амуре, поэтому, принимая в расчет репутацию «лочей», на всякий случай готовились к масштабной планомерной, и может быть, затяжной войне с сильным противником. Делались хлебные запасы, отправлялись разведывательные отряды, которые составляли карты и разрабатывали маршрут, в императорских табунах отбирали лошадей, в общем, планомерно готовилась серьезная военная компания. На эту подготовку у императорского наместника Сабсу ушло почти два года. В конце концов, терпение лопнуло уже и у императора, Сабсу был смешен со своего поста, а на его место в феврале 1685 года определили перешедшего к Канси с Тайваня Хэ Ю.

Новая метла работала быстрее. Упредив противника в последний раз: «Вам, русским, следовало бы побыстрее вернуться в Якутск, который и должен служить границей (китайцы претендовали на все забайкальские земли, в том числе и Нерчинск). Ловите там соболей и собирайте ясак и не вторгайтесь более в наши внутренние земли …»,[4] и не дождавшись никакой реакции, в начале лета войска выступили в поход.

Как я уже сказал, под стены Албазина стала армия. Под командованием князя Пэнчуня находилось четыре с половиной тысячи конников, около десяти тысяч пеших бойцов, артиллерия была мощнейшей — 45 больших осадных орудий и 125 полевых. Прибыло все это воинство на сотне судов.

Если бы китайцы знали, насколько они «перебдели»! За стенами Албазина вместе с бежавшими под защиту крепости окрестными крестьянами, промысловыми людьми и монахами Спасского монастыря находилось не более 450 человек. Как обычно, к войне мы были не готовы абсолютно. Из вооружения Толбузин располагал лишь тремя сотнями мушкетов, тремя пушками и, не смейтесь, четырьмя ядрами. Кроме того, с запасами «зелья» (пороха) и свинца был полный швах, хотя, если честно, что это решало?

Сами понимаете, силы были несопоставимы. Людское море окружило Албазин, просто затопив окрестности. Можно себе представить состояние молодого воеводы, когда он понял, что никаких шансов исполнить свой долг у него нет. Решиться воевать в при тридцатикратном превосходстве противника в живой силе и при пятидесятикратном превосходстве в артиллерии могли только совсем уж безбашенные «лочи».

Но именно это и произошло. На предложение о сдаче Толбузин ответил отказом. Дальше, по законам жанра, должно бы произойти чудо, гарнизон — проявить чудеса героизма и самопожертвования, отстоять крепость и посрамить супостата, дабы русский флаг гордо реял над Амуром. Увы, я вам пересказываю не красивое фэнтези, а самую что ни на есть тривиальную реальность. А законы реальности обладают тем подлым свойством, что отменить их невозможно. Русские не могли выиграть этот бой. Без вариантов.

За три дня осады маньчжурская артиллерия разнесла деревянные стены Албазина в щепу. Потом китайцы пошли на приступ. Заряды у албазинцев кончились очень быстро, защищались «смолой да каменьями», гарнизон потерял четверть своего состава — при штурме погибло более ста человек. Закрепится в крепости китайцам не удалось — «лочи» в рукопашной схватке действительно бились как безумные демоны, но, отходя, осаждающие подожгли стены.

Оставаться в крепости было самоубийством, и иеромонаху Гермогену с братией все-таки удалось уговорить упершегося Толбузина сдать крепость. Китайцы охотно приняли капитуляцию и даже разрешили побежденным уйти с оружием. Чего мелочиться, ведь поставленная задача — вытеснить русских с Амура, была решена ими менее чем за неделю. Более чем успешный поход.

Воевода, оставшийся без воеводства, вместе с уцелевшими ушел в Нерчинск, а крепость и окрестные деревушки китайцы сожгли. Так закончил свое существование второй Албазин.

Однако в Нерчинск ушли не все. 45 защитников Албазина китайцы увели с собой в Пекин, не иначе, как хотели предъявить императору живых демонов. Как ни странно, но именно эти несколько десятков не то пленных, не то перебежчиков (историки спорят до сих пор), оказались одним из важнейших последствий этой давно забытой войны. Именно они стали первой ниточкой, связавшей две империи, и связь эта больше не рвалась.

Албазинцев увозят в Пекин. Картина современного китайского художника (фрагмент). Харбинский художественный музей.

Албазинцев увозят в Пекин.
Картина современного китайского художника (фрагмент). Харбинский художественный музей.

 

 

Дело в том, что император очень высоко оценил мужество защитников Албазина, и сделал им предложение, от которого трудно было отказаться. Бывшие казаки-оторвы с окраины России стали личной гвардией императора сильнейшего государства тогдашнего мира. Личная гвардия императора Поднебесной состояла из восьми подразделений, так называемых «знамен», и в составе одного из них, «желтого с каймой», появилась русская рота. Это была высокая честь, китайцы, к примеру, как покоренный народ, не имели права служить в знаменных войсках, этой привилегией пользовались только маньчжуры.

Новобранцам выделили подворье во Внутреннем городе у ворот Дунчжимэнь в переулке Хуцзяцзюань, положили приличное гвардейцам жалованье, холостым даже выдали жен. Приличные китаянки, конечно, скорее удавились бы, чем пошли к волосатым демонам, но проблему решили просто — дали команду в Разбойничий приказ, и оттуда по разнарядке прислали бывших супружниц казненных преступников. И, самое главное, новым гвардейцам разрешили исповедовать свою религию. Вскоре в северо-восточном углу Внутреннего города появилась кумирня, которую русские именовали Никольской часовней, а китайцы без затей обзывали «Лочамяо». Перевод интуитивно понятен.

Сначала там служил уведенный с казаками священник Максим Леонтьев, а после его смерти наши дипломаты, напирая на загубленные души оставшихся без духовного кормления православных, продавили у китайских властей разрешение на создание Русской духовной миссии в Пекине. История этой миссии — долгий и отдельный разговор, скажу лишь, что она, кроме назначенных, выполняла также функции и посольства, и торгового представительства, и культурного центра, и исследовательского института, и разведывательного центра, естественно. Между прочим, с 1838 года, со смерти последнего католического священника в Пекине, и по 1860 год нам завидовали все европейские державы — русские оказались единственными европейцами, имевшими право проживать в столице Поднебесной.

Помню свое удивление, когда я узнал, что албазинцы существуют в Китае до сих пор. Потомки этих казаков за три столетия, конечно же, полностью окитаились, но сохранили православие и стали, по сути, субэтнической группой. Позапрошлым летом я даже познакомился с одним из них. Дело в том, что после смерти последнего православного священника в Китае, настоятеля харбинского храма отца Александра Ду, китайские власти категорически не позволяли Русской православной церкви прислать нового. Потом нашли компромисс — 15 гражданам КНР разрешили уехать в Россию для обучения в семинариях и принятия сана. С одним из них, молодым парнем, учившимся тогда в Московской семинарии, меня и познакомила бывшая студентка моей жены. По-русски он говорил неважно, но первым же делом объяснил, что фамилия его — Дэ, но на самом деле так просто переделали фамилию его предков, а по правде он Дубинин. Сколько столетий прошло, а иди ж ты…

Казаки-албазинцы в Китае. Пекин, 1901-й год.

Казаки-албазинцы в Китае. Пекин, 1901-й год.

 

Но я отвлекся. Вернемся на Албазин.

5

 

Когда я называю Нерчинск соседним Албазину городом, это значит лишь, что ближе никаких крупных русских поселений не было, и никуда кроме Нерчинска разгромленные казаки податься не могли. На самом деле соседство это весьма относительно, путь от Албазина до Нерчинска не близкий даже по сибирским меркам — сперва две с половиной сотни верст по Амуру, потом еще верст триста пятьдесят по реке Шилке.

В Нерчинск беженцы прибыли почти через месяц, 10 июля 1685 года. А аккурат за день до этого, 9 июля, на постой к воеводе Власову определился добравшийся таки до Нерчинска Бейтон со своим анархическим воинством.

Наши герои встретились. Но, думается, вряд ли их сильно занимало новое знакомство — обоим других забот хватало. Как вы понимаете, и тот, и другой были по уши в дерьме, причем как исправить ситуацию — не очень понятно. И перед тем, и перед другим стоял вопрос, который надо было решать незамедлительно: «Как действовать дальше?».

Оставаться в Нерчинске было нельзя. За эти два дня население маленького Нерчинска увеличилось вдвое, и на такую прорву народа просто не было припасов. Надо было что-то придумывать.

Скорее всего, решение принимали все трое «начальных людей»: казачий голова Афанасий Бейтон, воевода несуществующего более албазинского воеводства Алексей Толбузин и «гостеприимный хозяин», нерчинский воевода Иван Власов.

Так и представляешь себе эту картину — три крепких бородатых мужика, трое «государевых людей», устроившихся на лавках в воеводской избе. «Гневный», как его именуют, воевода Власов, единственный в этой компании человек непричастный. На нем вины нет, хотя забот ему, конечно, подвалило. Во-первых, непонятно, что делать со свалившейся на его голову массой людей, а во-вторых, что гораздо серьезнее, угадываются неважные перспективы и для собственного воеводства — кто знает, остановятся ли «богдойцы» на Албазине?

А рядом с озадаченным воеводой два лузера — опоздавший и проигравший. С ними все гораздо серьезнее.

Знали бы вы, сколько государственных решений в нашей истории принималось вот так — в избах всяких мухосраньских городков, суровыми мужиками, иногда и принявшими на грудь для храбрости. Причем принимали эти решения люди, никаких прав на это не имевшие.

Странный парадокс. Россия всегда, во все времена, едва ли не с Ивана Третьего была гиперцентрализованным государством. Это, можно сказать, ее видовой признак. У нас в конечном итоге все и всегда решает один человек, как бы он не звался — «царь-батюшка» или «гарант Конституции». Но при этом львиная доля наших территориальных приобретений, особенно в Азии — результат самодеятельности и превышения власти. Эдакая «инициатива с мест», когда кашу заваривали провинциальные «наместники», а правительство ставили в известность уже постфактум. Достаточно вспомнить, как даже в цивилизованном XIX веке Муравьев «сплавлялся» или Черняев «линию ровнял».

Почему так происходило — в принципе понятно. Сильная централизация имеет как плюсы, так и минусы. Посудите сами — пока с центром свяжешься, пока там маховик закрутится, пока бюрократическая махина выплюнет из себя какое-то решение — время уже ушло и удобная ситуация потеряна безвозвратно. Так не проще поставить на любимое русское авось, сыграть с судьбой в «пан или пропал»? Не выгорит дело — ну что ж, за самоуправство отвечу, но уж если сложится — царь-батюшка старания оценит и милостью не оставит.

Так случилось и в этот раз. Речь идет о возможной войне между двумя огромными государствами, а решение принимают трое нижних дворянских чинов с далекой окраины, которые в Москве по большому счету никто, и звать их никак.

Что порешили наши герои — догадаться немудрено каждому, кто хоть немного знаком с психологией русских. Коль уж напортачил всерьез, в ход идет известное: «Товарищ генерал, разрешите вернуться и кровью искупить свою вину. Зубами гадам глотки рвать буду, но позор смою!». Вот только не было под рукой товарища генерала, на сотни долгих верст вокруг не было ни одного начального государева человека, кроме их троих. И не было, по большому счету, у двух детей боярских иной дороги, кроме как обратно на восток — дабы не потерять Даурской земли.

Тянуть не стали и выступили буквально через пару недель, 1 августа. Первым к Албазину ушел Бейтон, во главе отряда из 198 казаков. Толбузин остался в Нерчинске дожидаться оставленного Бейтоном на Ангаре военного снаряжения, которое вскоре должны были подвести. Военный отряд, не связанный женками, детьми и всяким скарбом, добрался до спаленного Албазина намного быстрее — уже 10 августа были на месте. И здесь наконец хоть в чем-то повезло — новопоселенцы обнаружили, что китайцы, уходя, не тронули посеянного албазинцами хлеба, а это почти тысяча десятин. Пришлось казакам срочно переквалифицироваться в крестьян и спасать урожай, запасая продовольствие. И появление в конце августа Толбузина с оставшимися людьми (316 человек) оказалось как нельзя кстати.

Но, как не важны были запасы провизии, главное дело было другим. Крепость. Крепость надо было восстанавливать как можно скорее, потому что никто из вернувшихся не питал иллюзий относительно поведения маньчжур — их возвращение под стены Албазина было только вопросом времени.

Очень похоже, кстати, что, на счастье албазинцев, Бейтон понимал и в фортификационном деле — слишком уж не похожа получилась новая крепость на старую, тут явно работал человек, не чуждый военной технической мысли. Сожженный Албазин был традиционной для Сибири «фортецией» — деревянной четырехугольной крепостью с тремя башнями, обнесенной широким рвом, укрепленной палисадом и «чесноком» — несколькими рядами заостренных колов, присыпанных землей. А новая твердыня больше напоминала западноевропейские цитадели, при строительстве которых ориентировались на укрепления бастионного типа. Это подтверждают данные археологических раскопок, да и на рисунке Албазина в книге Витсена «Северная и Восточная Татария» ясно видны бастионные укрепления по четырем сторонам крепости. Кстати, известный писатель С.В. Максимов, побывавший на Амуре еще в середине XIX века, прямо приписывал строительство нового Албазина Бейтону.

Так или иначе, но новая крепость возводилась много лучше прежней. Не забыли и урока с поджогом стен — теперь они ставились в виде срубов, заполненных землей, обложенных дерном и обмазанных снаружи глиной. Такая стена не в пример лучше сопротивляется пушечным ядрам и практически неуязвима для таранов и «огневого нападения».

Работали казачки на износ, жилы рвали, понимая, что не на дядю трудятся, а себе жизнь спасают. Подгонять никого не приходилось, в итоге управились меньше чем за год, и уже летом 1686 года на амурском берегу стояла новая твердыня.

На удивление, за год Бейтон и Толбузин сильно сдружились, хоть и был один природным русаком древнего рода, а другой — «немчурой выкрещенной». Хотя видится, судя по всему, им доводилось нечасто. Толбузин, похоже, распоряжался в крепости, а Бейтону пришлось вспомнить свою основную профессию военного. Скрыть возвращение русских было невозможно, поэтому вскоре вокруг крепости начали активно шустрить маньчжурские летучие отряды. За ними-то и гонялся Бейтон во главе кавалерийского отряда: «хотели богдойцы воинские люди ко Албазину подъезжать, а я… с ратными людьми поиски над ними чинил и бои с ними были непрестанно».[5] В ноябре 1685 г. он догнал маньчжурский отряд у Монастырской заимки, а в марте 1686 г. — на р. Кумаре.

Но и Афанасий Иванович, и Алексей Ларионович прекрасно понимали, что все это — не более чем разведка, прощупывание противника. И оба они знали, что впереди главный бой, который решит все, и оба ждали этого боя.

Долго ждать не пришлось. О том, что русские вернулись на Амур, Канси доложили еще феврале 1686 года. Император отреагировал недвусмысленно: «Ныне русские снова вернулись в Албазин, отстроили город и поселились в нем. Если не поспешить их немедленно уничтожить, они непременно создадут запасы провианта, будут упорно обороняться, и тогда одержать над ними победу будет нелегко. Следует приказать Сабсу … отправится для взятия Албазина».[6]

Кто может оспорить волю императора? Маньчжурское войско выступило к Албазину двумя группами — трехтысячная конница шла сушей, а 4500 пеших солдат и артиллерию в сорок голландских пушек отправили, как и прошлый раз, на судах по реке.

Как мы видим, на сей раз китайцев было вдвое меньше — семь с половиной тысяч человек. Дело не только в том, что сыны Поднебесной наконец уяснили истинную численность русских на Амуре. Были тому и другие причины.

Так случилось, что возвращение русских на Амур совпало с резким обострением отношений между Китаем и молодым и агрессивным Джунгарским ханством — вот-вот должна была начаться война. А накануне серьезной войны лишних солдат не бывает. Кроме того, если первая осада Албазина была тщательно спланированной акцией, то «второе пришествие» китайских войск было, по сути, импровизацией. Войско собирали в пожарном порядке, и набиралось оно, если честно, с бору по сосенке.

Вот что пишет о составе цинской армии известный китаевед Г. В. Мелихов:

«Помимо подразделений маньчжурских «восьмизнаменных» войск и отряда китайских феодалов-изменников, с самого начала завоевания Цинами Китая перекинувшихся на сторону маньчжуров, под командованием Линь Синчжу оно включало также солдат и офицеров «мятежников» — разбитых маньчжурами в Юго-Западном Китае китайских войск «трех вассальных князей», китайских военнопленных, захваченных Цинами в Фуцзяни и на Тайване, с бесчеловечной жестокостью переброшенных маньчжурами из привычных субтропиков в тайгу Приамурья с ее суровыми морозами. Далее список цинского воинства пополняют уголовные и политические преступники из числа китайцев, сосланные за различные преступления на Северо-Восток и занятые на обслуживании речного флота, почтовых станций и пр. Наконец, в состав маньчжуро-китайских войск были включены жестоко эксплуатируемые, доведенные маньчжурами до полного обнищания «братские народности» — солоны и дауры»[7]

Меж тем русские были готовы много лучше, чем в прошлый раз. В активе у них была только что построенная усиленная крепость; пушек было уже не три, а одиннадцать; не в пример лучше было с запасами пороха и зарядов. С продовольственными запасами было так даже хорошо — спасибо собранному осенью хлебу, к тому же Толбузин, готовясь к долгому «сидению», той же осенью заставил казачков сеять озимые. Ну и с людьми стало получше — в крепости заперлись 826 казаков, а с учетом вернувшихся на обжитые места жителей Албазина количество защитников города переваливало за тысячу.

Козыри, что и говорить, слабенькие. Тысяча сабель против семи с половиной и одиннадцать пушек против сорока — расклад, как ни верти, хреновый.

Но в отличие от прошлого года, на сей раз можно было играть. Или хотя бы попытаться…

"Штурм Албазина". Европейская гравюра XVIII века из книги Витсена "Северная и Восточная Татария".

«Штурм Албазина». Европейская гравюра XVIII века из книги Витсена «Северная и Восточная Татария».

6

 

Зубы русские показали сразу же. 7 июля 1686 года маньчжурская флотилия подошла к Албазину. На свою беду — раньше конного войска. Но не успели они начать высадку, как ворота крепости открылись, пропустив отряд во главе с Бейтоном. Не ожидавшие вылазки маньчжуры, остолбенев, смотрели как на них сверху, набирая разгон, летит ватага казаков. Удар был столь страшен, что среди маньчжур началась паника, и командующему Лантаню пришлось лично наводить порядок в своих войсках. Пока собрались-опомнились, было уже поздно — казачки, обильно напоив амурский берег кровушкой, уходили назад, в крепость.

Первый ход остался за русскими.

Так началась вторая осада Албазина. Через день, 9 июля, толбузинский гарнизон повторил вылазку, хотя и с меньшим успехом, потом подошла маньчжурская конница и уже 11 июля китайцы пошли на штурм, надеясь, как год назад, сразу же рассчитаться за все, разом.

Бой был жестоким, но штурм оказался неудачным, ни взять крепость, ни даже существенно ее повредить сынам Поднебесной не удалось. Запомнился же этот день совсем другим — защитники Албазина остались без командира.

Не судьба, видать, была воеводе Толбузину поквитаться со своими обидчиками. Все кончилось, не начавшись — почти сразу же, на пятый же день осады, при том памятном штурме ему ядром «отшибло правую ногу по колено». Через четыре дня после ранения первый и последний албазинский воевода принял честную солдатскую смерть.

Которая, как издавна заведено на Руси, все искупает, после которой «сраму не имут» даже самые отпетые негодяи вроде Григория Лукьяныча Бельского, более известного как Малюта Скуратов. Тот всю жизнь жил упырем, но хоть умереть ему посчастливилось по-человечески — погиб цепной пес Грозного-царя не на плахе, которую вполне заслужил, не от яда, не от кинжала, а честно лег в землю на войне, во время осады русскими войсками ливонской крепости Пайда.

Что уж говорить про нашего Алексея Ларионовича? Пенять ему, думаю, ни у кого язык не повернется. Все, что мог, для своего воеводства он сделал, действительно, «кровью искупил», заплатил полной мерой. Вот только чашу испытаний, как выяснилось, он едва-едва пригубил, а испить ее до самого донышка довелось Афанасию Ивановичу Бейтону, который после смерти Толбузина и принял командование крепостью и албазинским гарнизоном.

После этого неудачного штурма китайцам стало понятно, что наскоком Албазин не взять. Началась долгая правильная осада. Я не буду ее подробно описывать, замечу лишь, что именно здесь, на Амуре, пришлось крещеному немцу Афанасию Ивановичу вспомнить всю воинскую науку, которой обучила его бурная жизнь наемника, выложиться полностью, до предела. Впрочем, пусть скажет сам: «И против воинских неприятельских вымыслах и жестокого приступа за помочью Божиею вашим, великих государей, счастием с теми ратными людми стояли и бились не щедя голов своих подкопами и всякими боями и часто на выласку и на приступ к ним к роскатом ходили и языков имали и нужу и всякой голод и холод терпели и на их ласковые слова и прелестные листы не здавались».[8]

Русские и впрямь не только «не здавались», но и, без громких слов, геройствовали. При многократном преимуществе противника албазинцы не только держали крепость, отбив еще два масштабных штурма — в сентябре и октябре, но и умудрялись огрызаться.

Маньчжуры были воинами не из последних, и во время завоевания Китая брать города вполне себе научились. Осаду они вели по всем правилам, Албазин был обнесен насыпанным земляным валом, с которого осаждающие обстреливали город из пушек, построив для удобства обстрела башню. Но и Бейтон, как мы помним, с принципами осады был знаком не понаслышке. Однажды ночью прогремел взрыв — албазинцы разрушили башню подкопом. Не чурались казаки и прямых столкновений с противником, где глаза в глаза и сталь на сталь. В первые месяцы осады крепостные сидельцы провели еще пять вылазок. Самой удачной оказалась последняя, 16 августа, когда казаки уничтожили северную батарею противника.

Раскопки Албазинского острога.  Фото начала 90-х годов сделано руководителем раскопок, Александром Рудольфовичем Артемьевым - одним из моих учителей, читавшим нам в университете Средние века.

Раскопки Албазинского острога.

Фото начала 90-х годов сделано руководителем раскопок, Александром Рудольфовичем Артемьевым — одним из моих учителей, читавшим нам в университете Средние века.

Однако, как бы не успешно действовали осажденные, против них был страшный в своей безжалостности закон больших чисел. Закончился июль, в боях пролетел август. Началась тоскливая дальневосточная осень, обильно сдобренная низким свинцовым небом и унылыми дождями.

Стычки не прекращались, а при затяжной войне русские неизбежно проигрывали. Несмотря на весь урон, что албазинцы наносили китайцам, те могли себе позволить менять даже пять на одного — русские и при таком раскладе проигрывали первыми. Гарнизон крепости, несмотря на все усилия Бейтона, быстро и неумолимо таял. В довершение, осажденные не обереглись от самого страшного, что только может случиться при осаде — в крепости началась цинга.

Бейтон прекрасно понимал, что оставшимися силами крепость не удержать, и в бессилии своем не раз и не два просил у нерчинского воеводы Власова помощи: «Дай, государь, помощи и прибавочных людей, буде возможно». Это «буде возможно» очень показательно. На самом деле эти просьбы были просто актом отчаяния, надеждой на чудо. Бейтон прекрасно знал, что людей у Власова нет. И без того Иван Евстафьевич что мог, то отдал, практически оголив Нерчинск. Да что говорить, вот вам полная роспись «малолюдства» Нерчинского воеводства еще в довоенном, 1683 году. В Иргенском остроге служило России 5 человек, в Итанцинском зимовье — 12, в Еравнинском и Аргунском острогах по 20 человек, в Телембинском — 40, в «столичном» Нерчинском — 103 человека. Как прозорливо жаловался в своей «отписке» предшественник Власова, тогдашний нерчинский воевода Федор Воейков: «служилых людей малолюдство, толко двести два человека, и те служилые люди живут в разных острогах, а не в одном в Нерчинском остроге; а великого государя в казне в Нерчинском остроге пушек и пороху и свинцу мало; а которое мелкое ружье осталось от воеводы Афонасья Пашкова, и то ружье все перержавело, а иное попорчено и рваное и к стрелбе то ружье не годитца, и от приходу Китайских воинских людей мне великого государя Нерчинских и Албазинских острогов оборонить, за малолюдством, будет некем».[9]

Мудрено ли, на просьбы о помощи Власов бессильно отвечал: «за конечным малолюдством не токмо на выручку Албазина, и от мунгальских людей оборонитца неким».[10] Это жизнь, а не кино, а в жизни далеко не всегда в последний момент, «сияя блеском стали», приходит на выручку Красная армия. Неоткуда было ждать Бейтону помощи, ничем не могла ему помочь Россия. Оставалось ему только одно — продолжать это бесконечное «сидение» и не сдавать, ни в коем случае не сдавать крепость.

7

 

К декабрю в живых в осажденном Албазине осталось не более полтора сотен «осадных сидельцев», да и «те все оцынжали», так что в караулы приходилось отряжать всех, кто еще мог держать оружие. Судя по донесениям Бейтона, на ногах тогда оставалось не более 30 ратных людей и около 15 «подросков». Заболел и сам Бейтон — командовать обреченным, как уже все понимали, гарнизоном ему приходилось, передвигаясь по крепости на костылях.

По всему выходило, что придется этому бывшему немцу принимать смерть за свою новую родину здесь, на самой дальней ее окраине. Опочить там же, где лег в землю его нечаянный друг Алексей Толбузин. Просто прочтите этот безыскусный отрывок из его письма Власову, просто попробуйте представить себе состояние человека, которому оставалось только одно — умереть с честью: «Сколько побито и померло… Странное время было: друг друга не видали, и кто поздоровеет раненные и кто умрет, не знали, потому что скудость во всем стала… Пили мы с покойным одну кровавую чашу, с Алексеем Ларионовичем, и он выбрал себе радость небесную, а нас оставил в печали, и видим себе всегда час гробный…».[11]

Не лучше ситуация была и у китайцев. Если гарнизон Албазина прореживала цинга, то в лагере осаждающих, которые не готовились к длительной осаде, начался голод. Вслед за ним пришла и эпидемия, которой в перенаселенном маньчжурском лагере было полное раздолье собирать свой страшный налог. К декабрю китайцы недосчитывались уже полутора тысяч человек. Но и у них была воля Сына Неба, которую смертные оспаривать не вправе, поэтому и им идти было некуда. И тоже оставалось лишь сидеть здесь, в диких северных варварских землях, осаждая этих безумных лочи, и ожидать каждый день — кого назавтра заберет смерть, а кто еще помучается.

К декабрю обе стороны напоминали выложившихся полностью, вконец обессиливших бойцов, у которых не осталось сил даже на последний, завершающий удар. Они зависли, опустошенные, друг на друге в клинче и кто первым упадет — тот и проиграл.

 

Спасение пришло, откуда не ждали — 30 ноября было достигнуто соглашение о проведении мирных переговоров между Россией и Китаем. И, самое главное — убедившись, что эти безумные волосатые демоны так и не сдадут крепость, цинские власти на переговорах с российскими представителями Н. Венюковым и И. Фаворовым согласились на отвод своих войск из-под Албазина до устья Зеи. Стойкость албазинцев помогла «продавить» и еще одну уступку со стороны китайцев — переговоры должны были пройти не в Якутске, как те поначалу настаивали, а в Нерчинске.

Из Москвы в Нерчинск выехал Великим и Полномочным послом с титулом «брянского наместника» окольничий Федор Алексеевич Головин. Пекин на переговоры отрядил сразу трех послов — командующего императорской гвардией Сонготу, командующего одного из восьми «знамен» — Тунгогана и третьим — осаждавшего Албазин командующего монгольским корпусом Ланьтаня.

Пока же было заключено перемирие и боевые действия приостанавливались. Предводитель маньчжур Ланьтань получил приказ осаду с Албазина снять — до получения дальнейших указаний.

alb1

 

Вещи, обнаруженные при раскопках Апбазинского острога:
1,4–6 — нательные крестики, 2 — копейка 1680 г., 3 — нательная иконка с изображением Николы Можайского. Подъемный материал
Автор: Артемьев Александр Рудольфович

Но даже и после этого бойцы так и не смогли расцепить объятий. Лед сковал суда маньчжур, и уйти им было просто не на чем. Всю зиму противники так и простояли друг против друга. Всю эту страшную зиму они прожили бок о бок, причем смерть не прекращала свою жатву. К весне потери маньчжур составили уже «2500 воинских людей и много работных никанских мужиков». Но, несмотря на это, смертельные враги не озлобились. В те времена еще существовала своеобразная этика войны, и прикованные друг к другу противники даже обменялись своеобразными любезностями.

Маньчжуры, прекрасно зная о болезни Бейтона, предложили прислать к нему китайских врачей. Но не рискнул Афанасий Иванович довериться странным лекарям в халатах с широкими рукавами и их круглым пилюлям, скатанным из трав. Поэтому предложенную помощь иноземных эскулапов не принял, но в качестве ответной любезности велел испечь пирог весом в пуд и отправил его в знак благодарности своему противнику, военачальнику Ланьтаню, который и «принял его с честью».

По преданию, это случилось в начале мая 1687 года. Как оказалось, пирог этот стал прощальным подарком — к тому времени река вскрылась, и 6 мая поредевшая маньчжурская армия отошла от Албазина на 4 версты. А 30 августа 1687 г. остатки войска Ланьтаня ушли из-под Албазина.

Но для Бейтона и его солдат еще ничего не закончилось. Армия ушла, но маньчжуры никуда не делись, возле крепости сновали их посты и разъезды, не пропуская к «лочам» никакую помощь, и лишь изредка разрешая передавать продовольствие. Я не буду подробно описывать процесс заключения Нерчинского договора — это большая и больная тема. Замечу лишь, что переговоры шли очень трудно и очень долго. И Бейтону с выжившими бойцами пришлось держать Албазин еще не день и не два.

Осада Албазина. Китайский рисунок конца XVII века. Из собрания Библиотеки Конгресса США.

Осада Албазина. Китайский рисунок конца XVII века. Из собрания Библиотеки Конгресса США.

 

Три года! Три года после заключения перемирия битое, оголодавшее, израненное и больное бейтоновское войско сидело в Албазине. Пытались сеять хлеб — китайцы его сжигали, угоняли чудом сохранившийся скот, захватывали неосторожно отдалившихся от крепости казаков. Причем высокое начальство даже не озаботилось тем, что бы передать в крепость хоть какие-то указания. Вот что писал Бейтон Власову:

«Наперво, нас Бог помиловал, что мы только живы остались. Разорены до основания и голодны и володны стали… А ныне живем в Албазине с великим опасением. Голодны и володны, пить, есть нечего, казну великих государей оберегать неведомо как. Просится всяк и мучаетца, чтоб отпустил в Нерчинск… Казакам зело струдно и мнительно, что указу к нам от окольничего и воеводы Федора Алексеевича не бывало. И я их розговариваю государьским милостивым словом[12]».

Ну почему?! Ну почему у нас в стране, блин, всегда одно и то же? Толстозадым генералам некогда хотя бы просто вспомнить о тех, кто это трижды заслужил, а «розговаривать государьским словом», держать дух бойцов, приходится не тем, кто это государство представляет, а таким же «ванькам-взводным», которые наравне с подчиненными кормят вшей и тянут солдатскую лямку.

После этого письма, наконец, указания были получены:

«В Олбазине жить от неприятельских людей со всякою осторожностию. И посылать бы тебе служилых людей в подъезды почасту, и проведывать вниз по Амур-реке неприятельских богдойских воинских людей, и в ыных причинных местех мунгальских людей и иных воровских иноземцов потому ж проведывать всякими мерами, и над городом и над служилыми людьми смотреть накрепко, чтоб над городом и над служилыми людьми, пришед тайно, какова дурна не учинили[13]».

И опять тишина, опять та же «скудость великая», опять эта томительная неизвестность. В 1689 году в отчаяние пришел даже сам Бейтон: «Служу вам, великим государям, холоп ваш, в дальней вашей заочной Даурской украйне, в Албазине, в томной, голодной, смертной осаде сидел, и от прежних ран и осадного многотерпения холоп ваш захворал, и устарел, и помираю томною, голодною смертию, питаться нечем. Цари государи, смилуйтеся[14]».

* * *

Впрочем, насчет «толстозадых генералов» я, пожалуй, погорячился. Головину и Власову в Нерчинске тоже приходилось не сладко. У Головина было четкое указание — добиться проведения государственной границы по Амуру, «давая знать, что кроме оной реки, издревле разделяющей оба государства, никакая граница не будет крепка». Однако у китайцев это предложение вызвало дружный смех — они претендовали на все земли к востоку от реки Лены, и требовали границу по Байкалу и притокам Лены.

Причем для подтверждения весомости этих требований ими были предъявлены доказательные «аргументы». 14 августа 1689 года громадное маньчжурское войско окружило Нерчинск. Против 600 казаков нерчинского гарнизона и двух тысяч бойцов, приведенных Головиным, стояло 17 тысяч маньчжур. Несколько дней продолжалось противостояние и «сами великие послы со стрелецкими полками стояли за надолбами ополчась».

Fedor_Golovin

 

Федор Алексеевич Головин.
Портрет работы неизвестного автора.

Тридцативосьмилетний Федор Головин был не только дипломатом. Военное дело он, как и любой тогдашний «служивый человек» знал по должности — любой дворянин, а уж тем более боярин обязан был пожизненно служить Отечеству «мышцей бранной». Поэтому прекрасно понимал, что прямого столкновения с маньчжурами плохо укрепленный и бедный припасами и оружием Нерчинск просто не выдержит. Албазин, по большому счету, выстоял потому, что ему помогал Нерчинск. Нерчинску помогать было уже некому. Поэтому оставалось продолжать переговоры с тем, что есть. А козырь у Головина и Власова был, по сути, один — так и не сдавшийся Албазин, который, несмотря ни на что, все еще держал этот сумасшедший немец. Держал, наверное, уже только на одном своем прусском упрямстве.

Хотя… Какой там немец! Давно уже Бейтон стал русским. Русским по всем статьям — и чисто формально (русским тогда считался любой поданный России, исповедующий православие), и, главное, по своей внутренней, глубинной сути. Кстати, православным новокрещенный Бейтон был настоящим, верил он искренне и истово.

На исходе этого казавшегося бесконечным «сидения» в крепости умер священник. Албазинцы остались без духовного кормления, а люди продолжали умирать. И тогда Бейтон пишет Власову записку, которую историки долго не воспринимали всерьез: «И те умершие люди похоронены в городе в зимовье поверх земли без отпеву до твоего разсмотрению. А ныне я с казаками живу во всяком смрадном усыщении. А вовсе похоронить без твоей милости и приказу дерзнуть не хощу, чтоб, государь, в погрешении не быть. А хоте, государь, ныне и благоволишь похоронить, да некем подумать и невозможно никакими мерами[15]».

Наверное, как всякий неофит, Бейтон был не очень хорошо знаком с православными канонами. Однако наверняка усвоил, что нет для истинно верующего доли страшнее, чем быть погребенным как собака, без исповеди, причастия, без опевания. Потому и не хоронил людей, потому и дышал смрадом — боялся совершить страшное. Коль уж жизни солдат своих не сберег, так хоть души их не погубить проклятьем вечным.

Как я уже говорил, к этой записке относились недоверчиво — слишком уж невероятно изложенное в ней. Меж тем один из моих учителей, профессор Александр Рудольфович Артемьев, читавший нам в университете историю средневековой Руси, вот уже много лет копает Албазин. В 1992 году во время археологических раскопок им была обнаружена землянка, почти полностью заполненная скелетами. Между ними были установлены горшки, скорее всего — с поминальной кутьей, а в том, что это были именно защитники крепости, сомневаться не приходится: на останках были найдены 25 нательных крестиков, серебряных и бронзовых.[16]

 

 alb2-1
Албазинский острог. Полуземлянка с останками непогребенньх в 1886–1687 г.г. защитников острога. Процесс расчистки. Вид юго-востока.
Автор Артемьев Александр Рудольфович Дата. 1992 г.

Все тела были погребены по православному обряду под залпы воинского салюта на территории Албазинского острога.

Так что спи спокойно, давно почивший Афанасий свет Иванович, упокоились твои бойцы в мире, и за это тебе точно «в прегрешении не быть».

Заключение

 

Закончилась страшная албазинская эпопея Бейтона 27 августа 1689 года. В этот день в вотчине воеводы Власова был подписан первый в истории договор России с Китаем — Нерчинский. Лукавый Федор Головин, будущий сподвижник Петра, генерал-фельдмаршал и первый кавалер высшей награды империи — ордена Андрея Первозванного, добился, наверное, максимально возможных в той ситуации результатов. Нерчинск удалось отстоять, он оставался крайним восточным пунктом русских владений. Но вот Амур России пришлось оставить на долгие годы. Отдельно оговаривалась судьба Албазина — крепость полагалось срыть.

Буквально через несколько дней, 31 августа, Ф.А. Головин отправил Бейтону указную память, где Афанасию Ивановичу предписывалось «собрав всех служилых людей, сказав им о том указ великих государей, и город Албазин разорить, и вал раскопать без остатку, и всякие воинские припасы (пушки, и зелье, и свинец, и мелкое ружье, и гранатную пушку, и гранатные ядра), и хлебные всякие припасы, и печать албазинскую взяв с собою, и служилых людей з женами и з детьми и со всеми их животы вывесть в Нерчинской. А строение деревянное, которое есть в Албазине, велеть зжечь, чтоб никакова прибежища не осталось… И разоря Албазин, со всеми воинскими припасы и хлебными запасы в Нерчинск вытти нынешним водяным путем[17]».

Разрушали свою крепость защитники Албазина почти месяц. Сжигали, раскапывали и ломали свою заступницу и оборонительницу под бдительным присмотром возвращавшегося маньчжурского посольства. Говорят, китайцы даже одарили на прощание своего грозного противника подарками. 8 октября 1689 года Бейтон сообщил начальству, что Албазин разрушен, и на бусах (больших лодках) с остатками гарнизона ушел водой в Нерчинск.

Так пал, непокоренным, третий Албазин. Четвертому, видать, и впрямь «не быти» — нет нынче в России города с таким именем.

Что дальше? Дальше было мало интересного. Это в книжках герою положено оставаться героем всегда, и совершать, и совершать подвиги всю свою жизнь. А в жизни случается иначе.

Никакой награды за Албазин Афанасий Иванович, похоже, так и не получил, уехал с полком Головина в Москву, однако там опять не прижился. Через пару лет вернулся наш герой обратно в Сибирь, которая, похоже, стала в его судьбе не то благословением, не то проклятием.

Служил в Иркутске все в той же должности казачьего головы, потом приказчиком в Верхоленском остроге, оттуда перебрался в Забайкалье, в Удинский острог. Как сейчас бы сказали, «мотался по гарнизонам», тянул службу… В общем, вел обычную жизнь сибирского чиновника средней руки, даже взятки, возможно, брал — пару раз его имя всплывает при разборе каких-то мутноватых дел. Незадолго до смерти выслужил, наконец-то, новый чин — его произвели в дворяне московского списка. Со своей ненаглядной вырастил и поднял четверых сыновей — Андрея, Ивана, Федора и Якова. Кстати, через Ивана Афанасий Иванович породнился с бывшим украинским гетманом Демьяном Многогрешным. Опальный глава малороссов был сослан в Забайкалье, поучаствовал, кстати, немного и в нашей истории, а позже стали они с Бейтоном сватами, поженив детей.

Дети бейтоновские тоже служили, Андрей и Яков достигли, как и отец, чина московского дворянина, двое других, Иван и Федор, остались сибирскими дворянами (по иркутскому списку). От них и пошли русские люди с нерусской фамилией Бейтон.

А основатель фамилии… В иркутской «Книге именной денежной расходной служилым людям» мы на странице 28 находим в графе «выдано по 20 руб.»: «Нежинский протопоп Симеон Адамов в 195 г. умре. Казачий голова Афанасий Бейтон в 209 г. умре».[18]7209 год — это самый рубеж семнадцатого и восемнадцатого столетий — 1701–1702 года.

Вот, собственно, и вся история. Сейчас ее уже мало кто помнит, впрочем, она вообще быстро забылась — русские не любят вспоминать о своих поражениях. Еще Пушкину, когда он собирал материалы для так и не написанной «Истории Петра», для ее описания хватило одной строчки: «Россия была в миру со всеми державами, кроме Китая, с которым были неважные ссоры за город Албазин при реке Амуре[19]». Вот так вот — «неважные ссоры».

Почти ничего не осталось и от наших героев. В Амурской области есть деревня Бейтоновка — вот и вся память, что выделили Афанасию Ивановичу благодарные потомки. Впрочем, Алексею Ларионовичу не досталось и этого.

А может, и впрямь незачем? Как ни крути, а с Амура мы тогда ушли, Албазин срыли, а что непокоренным он остался — ну так что с того? Потешить самолюбие, не более.

Но все-таки. Говорят, что первое впечатление — самое сильное. И посудите сами: у России самая протяженная граница — с Китаем. У Китая — с Россией. Соседствуем мы уже четвертую сотню лет. Наше знакомство, как вы видели, началось не лучшим образом. Но, тем не менее, за все эти века мы ни разу не схватились между собой в масштабной войне. Да и локальные военные конфликты можно пересчитать по пальцам: Благовещенск, Пекин, КВЖД, Даманский — что еще?

Не воевали. Даже после того, как стараниями Муравьева-Амурского, буйного, но умного потомка рязанского сына боярского Ивана Муравья, Нерчинский договор был пересмотрен, и Россия вернулась на Амур — не воевали.

Я знаю, что этому множество причин, но все-таки… После Нерчинского договора китайские сановники преподнесли императору донесение, в котором есть следующие слова: «Русские по своему характеру чрезвычайно свирепы, и их очень трудно подчинить[20]».

Если это первое впечатление хоть в какой-то, хоть в малой степени повлияло на дальнейшую политику Китая — не зря и Бейтон, и Толбузин, и их так и оставшиеся безымянными бойцы пили одну на всех «кровавую чашу».

Не зря.

 

От героев былых времен
Не осталось порой имен.
Те кто приняли смертный бой
Стали просто землей травой.
Только грозная доблесть их
Поселилась в сердцах живых.
Этот вечный огонь,
Нам завещанный одним,
Мы в груди храним.

 

1

«Стратегические планы усмирения русских (пиндин лоча фанлюэ)», цитируется по «Библиографическое описание: Русско-китайские отношения в XVII веке: Материалы и документы». Т. 2. 1686–1691. М., 1972. Сетевая версия — http://ostrog.ucoz.ru/publikacii_2/4_82_7.htm

(обратно)

2

Зуев А. С. «Штрихи к биографии Афанасия Ивановича Бейтона». В сборнике «Немецкий этнос в Сибири», Новосибирск, 2000 год. Бумажной публикации не нашел, сетевая версия здесь — http://www.sati.archaeology.nsc.ru/Home/pub/Data/n_e_sib_2/

(обратно)

3

Там же.

(обратно)

4

Пиндин лоча фанлюэ (Стратегические планы усмирения русских). Русско-китайские отношения в XVII веке. 1686–1691. Т. 2. М., 1972. С.668

(обратно)

5

Зуев А.С. Забытый герой. Штрихи к биографии Афанасия Ивановича Бейтона // // Немецкий этнос в Сибири: альманах гуманитарных исследований. Вып. 2. Новосибирск, 2000.

(обратно)

6

Пиндин лоча фанлюэ (Стратегические планы усмирения русских). Русско-китайские отношения в XVII веке. 1686–1691. Т. 2. М., 1972. С.681

(обратно)

7

Г. В. Мелихов. Как готовилась агрессия феодальных правителей цинского Китая против русских поселений на Амуре в 80-х годах XVII в. // Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений. М., «Мысль», 1982 г. стр. 95

(обратно)

8

Цит. по Зуев А.С. Забытый герой. Штрихи к биографии Афанасия Ивановича Бейтона // // Немецкий этнос в Сибири: альманах гуманитарных исследований. Вып. 2. Новосибирск, 2000.

(обратно)

9

Дополнения к актам историческим, 1867 г, т. 10, СПб. стр.230–234

(обратно)

10

Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. 2. М., 1972. стр. 109

(обратно)

11

Бартенев Ю. Герои Албазина и Даурской земли // Русский архив. 1899. Кн. 1, № 2, с. 323.

(обратно)

12

Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. 2. М., 1972. стр. 786–787

(обратно)

13

Там же. С. 342

(обратно)

14

Цит. по Зуев А.С. Забытый герой. Штрихи к биографии Афанасия Ивановича Бейтона // // Немецкий этнос в Сибири: альманах гуманитарных исследований. Вып. 2. Новосибирск, 2000.

(обратно)

15

Русско-китайские отношения в XVII веке: Материалы и документы. В 2-х томах / Сост. Н.Ф.Демидова, В.СМясников. М.: Наука, Т.2, 1972, с.123

(обратно)

16

Артемьев А.Р. Новые материалы о героической обороне Албазинского острога в 1685 и 1686–1687 годах (http://ostrog.ucoz.ru/publ/1–1-0–6)

(обратно)

17

Русско-китайские отношения в XVII веке. М., 1972.Т. 2. С. 605–606

(обратно)

18

Цит. по Зуев А.С. Забытый герой. Штрихи к биографии Афанасия Ивановича Бейтона // // Немецкий этнос в Сибири: альманах гуманитарных исследований. Вып. 2. Новосибирск, 2000.

(обратно)

19

Собрание сочинений А.С. Пушкина в десяти томах. Т. 8 «История Петра I» Государственное издательство Художественной Литературы. Москва, 1960

(обратно)

20

Пиндин лоча фанлюэ (Стратегические планы усмирения русских) Русско-китайские отношения в XVII веке. 1686–1691. Т. 2. М., 1972. С. 660–688

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи