PostHeaderIcon Материал Ивана Куликова на «Культпросвете»

Как прапрадед Бакунина за калмыками шпионил

Фрагмент книги Вадима Нестерова «Люди, принесшие холод» о русских участниках исторического противостояния цивилизаций в Центральной Азии.

30 апреля 2014

На рубеже XIX века в центральных областях Евразии столкнулись интересы двух империй Российской и Британской. Первая надвигалась с Севера со стороны Прикаспия, Великой степи, Южной Сибири, а также Закавказья. Вторая давила с юга, обосновавшись в Индии, Персии и, с переменным успехом, в Афганистане. В большую азиатскую войну это ползучее противостояние не вылилось: в Азии обе империи предпочитали не воевать друг с другом, а щекотать, обманывать, водить за нос и всячески подставлять соперника. Играть в игру. В Большую игру (The Great Game), как окрестили сами британцы эти столетние азиатские «кошки-мышки».

Большая игра породила и Большой стиль. Колониальные полковники, ряженые в дервишей шпионы, дипломаты-интриганы и опытные диверсанты, не расстававшиеся с фляжкой джина и томиком шекспировских сонетов, — все они, исторические предтечи Джеймса Бонда, вышли именно отсюда, из Большой игры. Уже более сотни лет их потомки пишут о своих героях монографии, сочиняют авантюрные романы и снимают фильмы. Артур Конноли, Фрэнсис Янгхазбенд — имена хрестоматийные и знакомые каждому британцу. Увы, в нашей историографии и литературе Большая игра значимого следа не оставила. Но недавно это странное столетнее молчание было наконец нарушено.

По сути, книга Вадима Нестерова «Люди, принесшие холод», фрагмент из которой мы публикуем, это первая полноценная попытка заполнить образами, героями и страстями огромный исторический пробел, русскую лакуну Большой игры. Жанр этого амбициозного и ещё незаконченного произведения определить довольно сложно. Это не научное исследование: автор, историк по образованию, хоть и начитан в источниках, но «америк», с точки зрения специалистов по этому вопросу открывать не собирается. И не историческая беллетристика: реконструкциям и «фикшн» Нестеров всегда предпочитает верховенство факта. При этом он оригинален и пристрастен. Потомок русских, осевших в Средней Азии, Нестеров родился и вырос в местах, которые были одним из главных исторических полигонов Большой игры. Отсюда непривычная, перевёрнутая оптика его истории, где пресловутый «имперский вектор» вызревал не в тиши петербургских кабинетов, а как личный и подчас корыстный жизненный проект бесконечной галереи авантюристов, лихих людей, странников, вороватых чиновников, ушлых маргиналов, чересчур любознательных типов, которым «не сиделось на деревне», или просто сумасшедших. Они, а не столичные «державники» были, по Нестерову, теми игроками, которые делали в Большой игре главные исторические ставки. Об одном из них, прапрадеде Михаила Бакунина, основателя анархизма, и пойдёт речь ниже. Как говорили древние, «внимай, читатель, останешься доволен».

Русский

… Некоторые из моих читателей, наверное, уже устали слушать про экспедиции и походы. Ты вообще о чем? — думают они. Большая игра, как всем известно, это схватка разведок. Где у тебя хоть один разведчик?

Извольте. Хотите про разведчика будет вам разведчик, тем более что я сам давно хотел рассказать про то, как попадают люди в Большую игру. Правда, для этого нам придётся вернуться из Сибири обратно на нижнюю Волгу, к калмыкам.

***

Что делать, если родился ты в семье небогатых ярославских дворян, переселённых князем Голицыным на службу в Царицын? Здесь, на российском пограничье, живут уже три поколения твоей семьи, и судьба твоя была определена много ранее твоего рождения. Есть такое слово «трудовая династия». Это про Бакуниных. Службу свою Бакунины передавали от отца к сыну. А службу дед выбрал странную, непривычную для русских дворян — все Бакунины с малых лет работали с калмыками. Зюнгорский язык гортанный эти природные русаки учили с рождения и говорили на нём не хуже, чем на родном. Ещё дед нашего героя, сын боярский Иван Бакунин, при втором Романове, Алексее Тишайшем, попал в летописи, отправившись по приказу царицынского воеводы Траханиотова для переговоров с калмыцким тайшей Солом-Цереном. Отец, Михаил Иванович Бакунин, не раз ездил из Царицына в Паншин городок  для разбора ссор между калмыками и донскими казаками. Батя нрава был крепкого, характер имел твёрдый и неуступчивый, и споры судил по совести и справедливости, не боясь крутого казачьего нрава. За что знаменитый атаман Фрол Минаев, отчаявшись договориться со своевольным судьёй самолично, писал на него кляузные цидулки аж самому князю Голицыну. Тот, однако, не дурак был, потому складывал кляузы в долгий ящик: князь людей своих знал, а Михайлу Бакунина за службу честную всегда отличал, почему тот и дослужился, несмотря на свою худородность, до должности коменданта Царицына.

Нашего героя, которого звали простым именем Василий Михайлович, к работе в степных улусах готовили с малолетства. Службу он начал, как часто тогда (да и сейчас) случалось, при папеньке: отец, если что, и прикроет, и ошибки, сделанные по молодости и глупости, поправит втихую. Однако выпорхнуть из-под родительского крыла Василию пришлось довольно рано: уже в 20-летнем возрасте Бакунин-младший отправляется из родного Царицына в Астрахань. Там первый астраханский губернатор Артемий Волынский поставил прибывшего в его распоряжение дворянина Василия Бакунина на должность переводчика. Так начались самостоятельная жизнь и самостоятельная карьера.


Панорама Астрахани начала 18 века из «Видов городов Персии» Иоганна-Батиста Хоманна

Что делать, если тебе 20 лет и ты служишь на невзрачной и малозначимой должности? Ведь что это за работа, если честно, переводчик? Ерунда какая-то, а не работа. Сначала много лет ночами не спишь, язык зубришь, а потом работаешь если не в услужении, то близко к тому. Переводчик, конечно, не половой в трактире, но явно ему близкая родня. Суть работы та же — прислуживать другим людям. У тебя даже своего голоса нет, чужими словами и мыслями разговариваешь. А что делать, если чувствуешь, что на большее способен?

На другую должность пойти? А что ты умеешь, кроме как калмыцкий язык понимать? Да и протекция для этого нужна, а у тебя ни влиятельных покровителей, ни знатных родственников. Одна родная душа на этом свете — папенька, но и тот далеко. Да и уповать на него глупо: это он в Царицыне ещё что-то может, а в Астрахани Бакунин-старший никто и звать никак. А тебе всего двадцать, душа пока не поизносилась, и мечты, пусть глупые мечты о чем-то большем, что ни день, то лезут в голову?

Ответ единственный — действовать. Служить. Служить так, чтобы поняли: пусть Васька Бакунин и худороден, но толк от него делу изрядный выходит. Так наш Василий и служил с тщанием и рвением.

Вот только старательных на службе царской много. Каждому, небось, хочется в чины выбиться, с угла съёмного съехать да жалованье получать не нынешнее, копеечное. А тут ещё и семья: женился Василий, как и все в роду Бакуниных, рано. Глава семейства теперь. А толку-то? Одним усердием ничего не добьёшься. Усердных на Руси много, даже толковых хватает, а вот незаменимых, штучных не хватает всегда. Вот коли станешь таким, то не ты уже вакансию искать будешь, а за тобой большие люди бегать начнут, умасливать и уговаривать. Вот только в одночасье штучным специалистом не станешь. Тут фарт нужен, какой-то толчок изначальный. Проявить себя надо, совершить что-то эдакое, чтобы даже большие люди на тебя внимание обратили и отложили где-то у себя в голове мыслишку: есть, мол, в Астрахани такой толковый переводчик. Вдруг да и сложатся обстоятельства так, что пригодится большому человеку эта мыслишка?..

Дело своё Василий знал хорошо, спасибо папенькиным кулакам за науку, язык зюнгорский в него да брата Ивана отец вбил на совесть. По-калмыцки Бакунин-младший говорил бегло, и не только говорил: заяпандитскую письменность (заяпандитское письмо, или «тодо бичиг» — ясное письмо, названо по имени Зая Пандиты, который на смену ранее употреблявшейся монгольской и тибетской письменности в 1648 году на фонетическом принципе создал национальную калмыцкую письменность), которую и из природных-то калмыков мало кто знает, превзошёл. Мог и с писаного переводить, и самому написать что надо. Таких специалистов даже в Астрахани, где зюнгоры на каждом углу, немного было. Начальство усердного переводчика хвалило, но и только, да и как хвалило? Так… мимоходом. А Василий на редкое начальственное «Ну что, молодца…» лишь кланялся, благодарил да служил ещё усерднее. И ждал, ждал шанса.

Шанс ему выпал через два года, и как это часто бывает, на войне. Точнее говоря — во время петровского персидского похода 1722 года. Тогда по указанию Петра старому хану Аюке было велено отправить в помощь русскому войску семитысячную группировку своих воинов, причём исключительно калмыков. Никаких подчинённых калмыкам татар! Война будет вестись против магометан, а татары в боях против единоверцев ненадёжны.

«Куратором» над калмыками от русского войска был поставлен гвардии поручик Нефёд Кудрявцев, а переводчиком к нему отряжен наш герой, Василий Бакунин. Гвардейский поручик и молодой амбициозный переводчик, судя по всему, быстро сошлись. Оба они были людьми одного типа, неглупыми служаками, не собирающимися прозябать на нынешних незначительных должностях. Вскоре поручик доверял своему толмачу уже настолько, что поручил ему первое серьёзное задание. Дело в том, что Нефёд Никитич необходимостью постоянно находиться среди калмыков сильно тяготился — ну что это за компания, в самом деле. Народ дикий, странный, да еще и по-русски никто ни бум-бум. Ни байки в дороге потравить, ни посидеть за стаканчиком вечером. А параллельно калмыцкому войску туда же, к Тереку, идут драгунские полки бригадира Шамордина, и среди драгун у поручика было немало приятелей. Вот он и решил переход от Волги до Терека сделать с драгунами, оставив у калмыков толкового переводчика с небольшой командой саратовских казаков. Всё равно боевые действия ещё не начались, и делать русским у калмыков решительно нечего. Куда идти, калмыки знают, на коне ездить и сами умеют, а присмотреть, если что, и переводчик присмотрит: парень явно не дурак и дров не наломает.

Если бы! Уже на подходе к Тереку, когда начались земли гребенского казачества, к поручику прискакал на взмыленной лошади один из саратовских казаков, ушедших в конвое переводчика с калмыками. Прискакал с сенсационной новостью: переводчик шпиона поймал! Настоящего! Надо навстречу калмыкам ехать, а то зюнгоры на Бакунина волками смотрят, а людей при нём раз-два и обчелся. Как бы до беды не дошло!

Поручик только охнул и лично поскакал с отрядом драгун разбираться, что же там такого натворил инициативный толмач?

А произошло вот что. С самого начала Бакунину не нравился один калмык из окружения Бату (Бату Чакдоржапов, внук хана Аюки, которому всесильный глава калмыков поручил возглавить войско в Персидском походе). Точнее, не нравился его говор. Вроде бы и одет как калмык, и Бату его привечает, и говорит по-калмыцки правильно, а выговор странный. К несчастью калмыков, Василий Михайлович слишком хорошо знал их язык, на порядок лучше обычных русских переводчиков, вот и уловил в речи странного калмыка тюркский акцент. А когда, выйдя ночью по нужде, услышал случайно, как странный калмык говорит с кем-то на тюркском языке как природный татарин, сразу понял: вот он, шанс! Дождался. Не стал бы обычный татарин в калмыцкое платье рядиться и язык свой скрывать.


Калмык. Фрагмент гравюры из книги Яна Стрейса «Три путешествия». 1675

Что делать? Он здесь один с десятком казаков среди многих тысяч воинов Аюки. Ждать Терека и встречи с русским войском? Но кто его знает, поверит ли ему поручик Кудрявцев… Да даже если поверит, тогда вся слава уже поручику достанется. Значит… Значит, надо рисковать.

Ранним утром в юрту, где накануне выхода в путь Бату завтракал со своими зайсанами и прочими приближёнными, вошёл русский переводчик с десятью вооружёнными казаками. Поклонился учтиво, горделиво выпрямился и чеканным голосом на великолепном калмыцком языке заявил, что именем Императора Всероссийского Петра Алексеевича, чью свящённую особу он, дворянин Василий Бакунин, здесь представляет, арестовывает этого человека и указал на странного калмыка. Тут же от группы отделились два казака и взяли подозрительного под локти.

Бату лицом окаменел, зубами скрипнул, но смолчал, не рискнул идти против Белого Царя. Людскую натуру он, как любой властитель, понимал неплохо, а при взгляде на бледное лицо переводчика было ясно: такой пойдёт до конца. Не робкого десятка оказался толмач, хоть и штатская штафирка, а не воин.

Не робкого… Кто бы знал, сколько страху натерпелся толмач в следующие несколько переходов: а ну как не стерпят калмыки унижения и вырежут всех русских ночью, как овец. Хоть его малая команда караул несла круглосуточно, против калмыков им не устоять. Одно только их бережёт, одно не даёт порваться ниточкам их жизней — имя великого Белого Царя. Отпустило только, когда взбешенный поручик с драгунами прискакал все, значит, довели лазутчика.

Правда, потом новый страх пришёл: а ну как зазря он всё затеял и на допросе выяснится, что вины на пленном какая-нибудь сущая чепуха? Вдруг это не шанс был, а так, обманка блеснула? Что тогда?

В малом городке гребенских казаков Курдюкове они «кололи» шпиона втроем — он, поручик Кудрявцев и бригадир Шамордин. Даже конвоиров из избы выгнали: мало ли какое дело государево при расспросах выплывет? Лишние уши ни к чему. Допрашивали в тот суровый век немного по-другому, чем сейчас, и пыточный инструмент никогда без дела не ржавел. Поэтому вскоре «калмык» сломался и выложил всё как на духу.

Но прежде одно замечание. Вам нужно понимать одну вещь: когда я говорю, что калмыки были российскими подданными, ради бога, не воспринимайте это слово в его сегодняшнем значении, не отождествляйте тогдашних калмыков с сегодняшними. Тогдашние связи новорождённой Российской империи с людьми хана Аюки больше всего напоминали средневековые отношения сюзерена с вассалом. Калмыки были практически полностью самостоятельным если не государством, то народом, обладали всеми правами суверенитета — вплоть до проведения собственной внешней политики, приёма послов соседних государств и объявления войны. Все их «подданство» ограничивалось обязательством выставлять определённое количество воинов, если сюзерен начинает войну (как сейчас, в Персидском походе), и правом просить подобной же помощи у русских при собственных неурядицах.

Вот эта «внешнеполитическая самостоятельность» и сыграла негативную роль в данном случае. Затеянный Петром поход на Кавказ был нужен Аюке, как рыбе зонтик. Он только-только замирился с тамошними владыками, а тут опять иди, пускай мусульманам кровь. Кровь пустить дело, конечно, недолгое, вот только не забудут они этого никогда. Тамошние сыны Аллаха злопамятные. И тогда Аюка решил заняться тем, что сегодня именуется саботажем.

Как рассказал пойманный Бакуниным шпион, родился он природным ногайцем, ногайцем и остался, просто по-калмыцки говорит хорошо, затем и был отправлен на это задание. Зовут его Хаз Мамбет, и именно через него Бату по приказу хана Аюки должен был после Терека передать планы русских уже известному нам ногайскому вождю Бахты-Гирею, более известному по прозвищу Безумный Султан. Естественно, чтобы ногайцы успели подготовиться к приходу императорской армии.

Дело выплывало серьёзное, поэтому шпиона Хаз Мамбета переправили в Терскую крепость, откуда он и ушёл потом в каторжные работы.

А на ловкого переводчика все стали смотреть совсем по-другому. К тому же в том походе он успел отличиться ещё несколько раз.

Калмыки про прозорливого «орсина» тоже много судачили, у степных народов любая мелкая новость разлетается стаей воробьев, не то что подобная сенсация. Бакунин, проживая по-прежнему среди калмыков, не раз ловил на себе изучающе-уважительные взгляды, поэтому даже не особо удивился, когда уже после переправы через Терек получил записку. Той же ночью он встретился тайно с каким-то калмыком, так и не показавшим своего лица. Лица-то он не показал, а вот вещи рассказал очень интересные. Накануне калмыки получили приказ идти воевать кумыков, и по словам незнакомца, один из зайсанов Бату, Яман, тут же отправил своего человека к кумыцкому владельцу Солтану Мамуту. Человечек тот должен объявить кумыкам, чтобы те бежали, куда только можно. А калмыки, чтобы дать своим противникам время спрятаться, на последнем переходе в сорок верст до села Эндери будут нарочно двигаться медленно. У него же, объяснил незнакомец, к кумыкам личные счёты, и он не собирается упускать возможность пустить горцам кровь, для чего и высвистал переводчика на эту ночную встречу.

Бакунин ласточкой полетел к Кудрявцеву, и новые друзья весь последний переход подгоняли калмыков как могли. Те, конечно, слушались плохо, поэтому в дело пошёл план номер два. Вечером поручик, несмотря на наступавшую темноту, объявил, что ночёвки не будет, они пойдут вперед и ударят по кумыкам с ходу. Сражение состоялось на утренней заре, и простые калмыки потом даже радовались, что их планы были раскрыты, настолько богатую добычу они взяли у не успевших отогнать скот кумыков.

После того сражения Бакунину удалось осуществить и ещё один давно задуманный план. Он давно подозревал, что Аюка царский приказ о посылке семи тысяч бойцов проигнорировал и отправил куда меньшее количество войск, но как это проверить? Как посчитать рассеянную по степи орду?

А вот так. После сражения при Эндери поручик, наученный Бакуниным, объявил, что за победу хочет авансом выдать калмыкам часть обещанного жалованья. Вот только выдачу организовали особым образом драгунская рота была выставлена цепью, в середине же было оставлено узкое пустое место, своеобразные ворота. Через них-то и должны были по одному проезжать калмыки, чтобы получить заветный рублёвик. А чтобы ушлые хитрованы, которых в любой армии мира, как тараканов, не могли объехать цепь степью и явиться за рублём вторично, к флангам драгунской цепи были отправлены казачьи команды. Сам же переводчик стоял неподалеку от ворот и внимательнейшим образом считал.

Калмыков вместо семи тысяч оказалось 3727 человек, о чём тем же вечером поручик и отписал тайному кабинет-секретарю Макарову для передачи этих сведений Его Императорскому Величеству. Тут уже начиналась высокая политика, которая не нашего ума дела, пусть царь Петр сам с Аюкой разбирается.

В общем, поход переводчик Бакунин заканчивал совершенно с другой репутацией. О неожиданных талантах, проявленных лингвистической бумажной крысой, конечно же, многократно было доложено куда следует. Слово замолвил и бригадир Шамордин, и разумеется, самые наилучшие аттестации переводчику выдал гвардии поручик Кудрявцев. А поручик хоть и невысокого звания был, но хорошего рода, других в гвардии не держат. Кудрявцевы были столбовыми дворянами, имели очень хорошие связи при дворе, а сам Нефёд Никитич к тому же был одним из богатейших землевладельцев Казанско-Симбирского края.

Кстати, с гвардии поручиком Нефёдом Кудрявцевым мы больше не увидимся на страницах этой книги, поэтому скажу несколько слов о его дальнейшей судьбе. Все его честолюбивые планы вполне себе осуществились он дослужился до генерал-майора, был вице-губернатором Казани, стал тестем знаменитого Татищева и прожил почти сто лет. Уже во времена Екатерины Второй, практически в другую эпоху, 98-летний Нефёд Кудрявцев во время пугачёвского восстания отказался при приближении войска самозванца бежать из Казани вместе с другими дворянами. Вместо этого он потребовал перенести его в церковь, заявив, что хочет попробовать вразумить бунтовщиков.

Старик Кудрявцев был сожжён в церкви пугачёвцами.

Что же до нашего героя, то после Персидского похода карьера переводчика Василия Бакунина закончилась.

Началась карьера полевого агента Василия Бакунина.

 

Невидная служба

… Служба ему досталась не из лёгких. В то время как его коллеги по гражданской службе сидели в тёплых присутствиях, он мотался по калмыцким улусам и пропадал там месяцами. Вместо конторских столов, скрипа перьев, редких начальственных окриков да тёплой печки в углу — лошадь под седлом, ночёвки в степи, кислый запах кожи да долгие разговоры с самыми разными людьми. Клокочущая речь, гавкающий хохот, сальные волосы, скрип зубов да каждодневное, истрёпывающее нервы в лохмотья ожидание: когда же меня зарежут?

Формально ничего не изменилось: как был дворянин Василий Бакунин переводчиком, так и остался. Вот только помимо официальной и всем известной жизни появилась у него после Персидского похода жизнь тайная, скрытая от всех. Основная его задача была теперь не переводить калмыцкие письма и не перетолмачивать беседы с приезжающими в Астрахань номадами. Василий Михайлович занимался сбором сведений о происходящем в калмыцких улусах и для этого создал целую сеть осведомителей из простолюдинов и зайсанов, которые передавали российскому агенту важные сведения, как правило, небескорыстно. Вот и катался наш герой по степи от агента к агенту.

Важность его работы особенно возросла после смерти 82-летнего хана Аюки, когда в калмыцких улусах началась борьба за власть между тремя претендентами: российским ставленником Церен-Дондуком, Дондуком-Омбо и Дасангом. Слово «борьба» следует понимать буквально: дело не раз доходило до вооружённых столкновений, и в полномасштабную гражданскую войну мелкие стычки не переросли просто чудом.

И по этой воюющей де-факто степи и мотался без сна и отдыха дворянин Бакунин, а губернатор Волынский засыпал нашего героя приказами, о которых тот благоразумно умалчивает в своих воспоминаниях. (Выражение «бывших разведчиков не бывает» особенно хорошо понимаешь при прочтении мемуаров участников Большой игры. Практически ни один из них так ничего и не рассказал о тех тайных операциях, в которых участвовал, и уточнять подробности приходится исключительно по рассекреченным архивным документам.) Так, 28 января 1725 года Василий Михайлович был отправлен в Чёрный Яр, чтобы «будучи там и ездя в калмыцкие улусы, наведовался о всех калмыцких владельцах, в каком они состоянии обретаютца, и что уведает, о том бы писал к господину губернатору». 12 февраля последовало новое указание: «Чтоб он был при ханском наместнике Черен-Дондуке и проведывал о калмыцких обращениях» ([1] АВПРИ, ф. 119, оп 119/1, 1723 г., д. 6, л. 322 об, л. 331 об. Цитируется по М. Батмаев. В.М. Бакунин и его «Описание калмыцких народов…» в кн. В.М. Бакунин. Описание калмыцких народов, а особливо из них торгоуцкого, и поступков их ханов и владельцев. Элиста. 1995 г. с. 10).


Неизв. художник. Портрет Артемия Петровича Волынского, 1689 — 1740.  2-я четв. XVIII в.

Все это время наш «переводчик», что называется, ходил по краю. Шила в мешке не утаишь, и многие калмыки давно догадывались об истинном лице скромного «толмача». Как раз в то время один из осведомителей Бакунина, некто Токто, сообщил, что ханша Дарма-Бала «имеет об нём подозрение… и называла де ево проведовальщиком», то есть, выражаясь сегодняшними словами, соглядатаем.

Масла в огонь добавляло и то, что российское правительство, активно участвуя в калмыцкой междоусобице, проводило не самую популярную у калмыков линию: разжигало возникшие распри между претендентами, надеясь ослабить слишком уж набравших силу и ставших излишне самостоятельными «подданных». Губернатор Волынский давно говорил: «Для содержания калмык ничто так потребно, чтоб между Аюкой-ханом и протчими владельцы баланс был. Буде же один из них будет силен, тогда их трудно приводить в доброй порядок и прямое подданство». Этот пресловутый «баланс» и поддерживали, вот только подобная политика в условиях междоусобицы прямо противоречила интересам калмыков, что те прекрасно понимали. Те же самые бакунинские агенты докладывали, что «многие их знатные калмыки рассуждают, что им покоя не будет, понеже де у них три хана: первой Черен-Дондук, другой Дондук-Омбо, третей — Дасанг, и что лутче им двоих удавить, а именно Дондук-Омбу и Дасанга, и тако их народ будет покойнея, так как и прежде сего было при хане Аюке, когда он один был ханом».

Кроме того, в Петербурге традиционно считали, что лучше местных знают, как все сделать правильно, поэтому периодически присылали дурацкие, по-другому не скажешь, указания, которые людям, непосредственно работавшим с калмыками стиснув зубы приходилось выполнять. Взять хотя бы первоначальное намерение Петербурга поставить на место Аюки Доржи Назарова, младшего сына великого хана, который не имел никаких прав на престолонаследие при живых старших братьях. Ничего, конечно, не получилось, Доржи отказался стать ханом, но осадочек у калмыков, которым русские попытались протолкнуть своего ставленника в ханы, остался.

В итоге получалось, что политика «разделяй и властвуй» рождалась в высоких петербургских кабинетах, а вот проводить её в жизнь приходилось «полевым агентам», едва ли не самым активным из которых был в то время «переводчик Василей Бакулин» — так его иногда именовали в документах, не особо обращая внимание на правильность написания фамилии. А калмыкам, извините, было не до того, чтобы вникать в нюансы, они видели одно, что губернатор Волынский командует, а орсин Бакунин постоянно мотается по улусам и воду мутит. Раздражение и недовольство накапливалось, и Бакунин понимал, что рано или поздно зреющий нарыв прорвёт, и тогда заботить его будет только один вопрос: удастся ли ему уйти из степей в Астрахань живым.

Нарыв лопнул, когда лучший российский полевой агент Бакунин «работал» Нитара-Доржи. Этот внук Аюки был одним из самых авторитетных представителей калмыцкой верхушки и одновременно же, наверное, самым опасным. Родной брат одного из главных претендентов на престол Дасанга, он прославился боевыми подвигами в стычках с казахами и ногайцами, и губернатор Волынский считал, «что Нитар-Дорже в калмыцких улусах никого противника нет». Но при этом калмыцкий богатырь отличался абсолютной безбашенностью и был, выражаясь языком весёлых 90-х., «беспредельным отморозком». Тот же Волынский, обличая в докладной записке Дасанга, о Нитаре-Доржи отозвался так: «а брат его Нитар-Доржи над всеми ворами архиплут; все владельцы и простой народ другой стороны на них страшно озлоблены, потому что от них ни другу, ни недругу спуску нет, всех обокрали кругом».

Но дело даже не в плутовстве Нитара-Доржи. Гораздо страшнее была его паталогическая, на грани психического расстройства жестокость. По словам его родных братьев, он «в какой день не убьёт человека, то убивает лошадь или другую скотину».

Я не буду подробно рассказывать вам обо всех обстоятельствах этого дела, разобраться в этом запутаннейшем узле, связанном из отношений Дасанга, Дондук-Омбы, Дондук-Даши, Баксадая-Доржи (он же Петр Тайшин, основатель известного дворянского рода), Нитара-Доржи, Данжина-Доржи, Церен-Дондука, Лабан-Дондука, Гунга- Доржи, Доржи Назарова нелегко и профессиональному исследователю. Но в самом общем виде дело обстояло примерно так.

Дасанг со своими многочисленными братьями (авторитетнейшим из которых был психованный Нитар-Доржи) поругался с остальными родственниками ещё при жизни своего деда Аюки. Разругались вдрызг, до мордобития и военных действий, к которым, собственно, сразу же и перешли. Дралось Аюкино потомство отчаянно и самозабвенно, и русская администрация уже и не знала, что с этим делать. Растаскивал разгулявшихся родственников не кто-нибудь, а российский губернатор Волынский самолично, причём едва ли не в прямом смысле слова. Родственники со своими армиями кружили по степи, выискивая удобный момент, чтобы кинуться друг на друга, а между ними бегал губернатор с драгунскими полками и с отчаянной лихостью успевал в последний момент вклиниться между дерущимися и предотвратить кровопролитие и разбой. Причём своей миротворческой деятельностью он настолько надоел калмыкам — драчунам по природе и призванию, что дело дошло до прямых угроз. Когда Волынский в очередной раз не давал сцепиться насмерть Дасангу и Дондук-Омбо, следуя с русскими полками по берегу речки Берекети, разделявшей противников, Дондук-Омбо даже прислал к нему нарочного, заявившего, что если губернатор не остановится, а пойдёт дальше, то он, Дондук­­-Омбо, «будет поступать с ним по неприятельски».

Напугать Волынского, впрочем, у него кишка была тонка: в те буйные времена на губернаторском посту неженки и боягузы не выживали, к тому же усилия по поддержанию мира в регионе достали Волынского настолько, что он сам с удовольствием бы уже повоевал с кем-нибудь, чтобы выпустить пар. Пришлось Дондуку-Омбо                                                                                      смириться и уйти в свои улусы. Так или иначе, но основную задачу губернатор выполнил, не дал разгореться полномасштабной войне в своём регионе.


Московитка и Калмык. Гравюра по меди, из издания 1782 г. «Millar’s New Complete & Universal System of Geography», Лондон. Возможный автор — Уильям Грейнджер

Когда же умер Аюка, из Петербурга последовал приказ завести всех калмыков за Царицынскую линию — цепь укреплений, протянутых русскими от Волги до Дона с целью защиты русских поселений от нападений калмыков, ногайцев и кавказских народов. Формально это делалось для того, чтобы защитить оставшихся без единого руководства калмыков от возможных нападений ногайцев, казахов и кавказцев, которые вполне могли воспользоваться случаем и ринуться сводить старые счёты. Но, естественно, главным резоном была возможность избежать нежелательных эксцессов (недаром обратно калмыков выпустили лишь после выбора хана, которого признали все претенденты). За линией калмыки были полностью свободны, примыкавшие к их землям с севера русские могли лишь бить по хвостам, и ждать можно было чего угодно: от откочёвок на неконтролируемые русскими земли до полномасштабной гражданской войны. Перейдя рубеж, калмыки оказывались в русском окружении и полностью отдавали себя во власть сюзерена.

Естественно, идти за линию никто не хотел, но если с другими вождями калмыков это был вопрос в принципе решаемый, то уговорить уйти за линию группировку Дасанга было практически нереально. Хотя бы потому, что за Волгой им бы пришлось кочевать бок о бок с братьями, которым они ещё пару месяцев назад пытались пустить кровь.

Именно поэтому к Дасангу Волынский отправил своего лучшего агента Василия Бакунина.

Как и ожидал Бакунин, главной проблемой стал даже не Дасанг, честно говоря, его старшинство в этой ветви потомков Аюки становилось все более и более номинальным. Самая большая сложность оказалась в том, чтобы уговорить Нитара-Доржи. Причём дело усугублялось ещё одним обстоятельством: незадолго до смерти Аюки Нитар-Доржи и его брат Баксадай-Доржи собрались креститься, о чём и заявили русским властям. Нитар-Доржи потом, что называется, «включил заднюю», а вот Баксадай и впрямь крестился. Причём не где-нибудь, а в Петербурге, и крёстным его стал сам государь-император Петр Великий, а у зайсанов новоявленного православного Петра Тайшина восприемниками выступили князь Меншиков и другие сановники из ближайшего окружения Петра. Новокрещён недавно вернулся в родные улусы и дисциплинированно откочевал со своими людьми за линию. А среди калмыков покатился слушок, что за линию всех гонят неспроста: дескать, на самом деле русские решили всех калмыков окрестить, для того и зовут в ловушку.

Работать с Дасангом и Нитаром-Доржи Бакунину было трудно. Да, они соглашались помириться с братьями и раздать им в качестве откупного кому 800, кому 200 кибиток. Всем обиженным, даже Данжин-Дорже и Бату, хотя эти двое уж точно ничего не заслужили своим поведением. Но вот идти за линию отказались наотрез. Нитар-Доржи опасался, что его повесят за обман с несостоявшимся крещением, всех его людей крестят силой, да ещё и отберут все захваченные им во время смуты улусы.

Бакунин, обладавший неплохими дипломатическими способностями, долго уверял калмыка, что насильственное крещение противно духу православия и никто этого делать не будет, тем более наказывать за отказ от крещения. Недоверчивый Нитар-Доржи потребовал, чтобы Бакунин побожился и дал страшную клятву в том, что все его уверения правда.

Бакунин, поставив на кон весь свой авторитет, годами наработанный у калмыков, клятву дал.

Вскоре после этого Дасанг и Нитар-Доржи прикочевали от Астрахани к Царицыну и, заручившись ещё и словом губернатора Волынского, вошли внутрь линии.

 

ГЛАВА 18

Бешеный царевич

Как ломается жизнь человека разом и с хрустом, как попавшая под ногу в лесу сухая палка?

Наверное, у каждого по-разному.

У нашего героя это произошло не то чтобы очень неожиданно, но как-то обидно. Произошло тогда, когда он был в зените, когда его профессионализм достиг максимума.

Мы оставили Бакунина в тот момент, когда он пусть на пределе и на нерве, но всё-таки решил сложнейшую дипломатическую задачу, может быть, самую сложную из тех, что ему доводилось решать. Он выполнил поручение губернатора и помирил Нитара-Доржи с братьями, уговорил его откочевать внутрь линии. Правда, и ставка, которую ему пришлось сделать, была велика: за то обещание, что он дал «бешеному царевичу», спросить с него могли полной мерой. Но нашему герою было всего 25 лет. Он добился того, о чём мечтал, его карьера шла в гору, Василий Бакунин считался лучшим в своём деле, и большие люди вроде губернатора Волынского уважительно звали его по отчеству. О чём еще можно было мечтать? А смерть… Ну кто, если честно, в 25 лет всерьёз верит в собственную смерть?

Однако вскоре о ней пришлось задуматься. Дело в том, что дела внутри линии у Нитара-Доржи не заладились. Сначала он прослышал, что русские усиливают линию войсками, и это была чистая правда. Линия была «заступлена» драгунскими полками бригадира Андрея Витерания, кроме того, в то же время в Царицын с несколькими тысячами малороссийских войск прибыл полковник Еропкин. Вывод Нитара-Доржи был однозначен: калмыков зачем-то запирают в русских пределах. Непонятно зачем, но уж точно ни для чего хорошего.


Фрагмент карты Великой Тартарии. Guillaume de L’Isle. 1706. Под именем «Pays des Calmoucs» (Страна Калмыков) обозначена территория Джунгарского ханства ойратов. Ойраты, или западные монголы — исторические предки современных калмыков; к рубежу XVIII в. часть ойратов обосновалась также в Северном Прикаспии и на Нижней Волге

Масло в огонь подлил и крестившийся братец Баксадай-Доржи. Общение с царственными особами явно вскружило ему голову. На встрече с родными братьями Дасангом и Нитаром-Доржи, которая состоялась вскоре после прибытия их в русские пределы, новоявленный христианин Петр Тайшин, напившись, расхвастался и принялся в красках расписывать своё светлое будущее. Мол, сам его крестный, государь-император всероссийский, твёрдо пообещал построить для крестника недалеко от Астрахани персональный город, в котором крещёные калмыки смогут зимовать, а летом кочевать, где хотят. А если кто из калмыков слово супротив скажет, он того по зубам! А если кто посмеет в ответ дать, на того он, князь Тайшин, нашлёт калмыцкие и русские войска. Потому как «дан ему такой императорский указ, чтоб изо всех волжских городов и с Дону войсками, сколько когда он потребует, чинить ему, Тайшину, вспоможение».

Ну, насчёт «слова никто поперёк не скажет» его разубедили быстро. Если у выкреста открывшиеся перспективы голову вскружили, то у Нитара-Доржи они её просто с резьбы сорвали. Его худшие предчувствия оправдывались одно за другим, и сомнений больше не было: калмыков заманили в ловушку, чтобы всех крестить насильно, власть над ними отдадут крестившемуся братцу, а сделать ничего нельзя — они заперты в линии.

Ну а раз так, то можно, по крайней мере, спросить ответа с троицы предателей: крестившегося братца, клятвопреступника-переводчика Бакунина и упыря-губернатора Волынского.

Первым ему под руку подвернулся один из зайсанов православного брата, звавшийся раньше Тунгулак и ставший недавно крестником графа Гаврила Головкина. То, что его крёстный отец был канцлером Российской империи, ничуть не помогло Тунгулаку в волжских степях. В степи вообще правит не канцлер, а право сильного. Нитар-Доржи ему походя «кинжалом голову прорубил и бок пропорол». Затем настала очередь первого из предателей. Нитар-Доржи буквально через несколько дней после памятного разговора совершил молниеносный налёт на стойбище православного братца, и новоявленный российский князь спасся чудом. Предупреждённый родственником, он бежал буквально за пару часов до нападения, бросив не только приставленного к нему православного иеромонаха, но и собственную жену — оба они стали пленниками Нитара-Доржи. А Петр Тайшин оказался, естественно, у русских, в город Дмитриевск, откуда был привезён в Царицын, к губернатору Волынскому.

Губернатор сильно встревожился: только калмыцкого восстания в русских землях ему и не хватало! Сейчас, в самый драматический момент, когда преемник Аюки еще не выбран!

И он поступает так, как уже привык поступать в подобных случаях в последние несколько лет: отправляет в улусы разведать обстановку своего лучшего агента, переводчика Василия Бакунина. Бедный губернатор и не подозревал, что лучшего способа остаться без главного советчика в калмыцких вопросах трудно было и придумать.

Я не знаю, о чём думал Василий Бакунин, когда ехал в калмыцкие стойбища. Был ли он встревожен, подозревал ли, чем может обернуться для него эта поездка? Скорее всего, догадывался. Не мог не догадываться, слишком хорошая была у него сеть информаторов. Но приказ есть приказ.

В один погожий летний день в юрту Нитара-Доржи вошёл русский переводчик и, как всегда, любезно поздоровался на прекрасном калмыцком языке.

О том, что было дальше, он вспоминал до конца своих дней и даже описал в своей книге, рассказывая о своей скромной персоне в третьем лице: «Бил его палками, метался на него с кинжалом и, выведя его из кибитки, хотел его из ружья застрелить за то, что он, Нитар-Доржи, обнадеясь на его, Бакунина, присягу, вошёл с улусами своими в линию, а на оную, как они видят, для воевания их собираются российские войска».

Наверное, во время этого приступа безумия избитый и изрезанный ножом до полусмерти Бакунин уже попрощался со своей так удачно вроде бы сложившейся жизнью, но его буквально за руку выдернул с того света один из приближенных Нитара, зайсан Джалчин. Ему единственному хватило смелости встать между обезумевшим царевичем и приготовившимся уже словить пулю переводчиком и убедить Нитара Доржи отпустить русского. Не ради себя — ради калмыков, которые за убийство официального русского посланника «российскими войсками вконец будут разорены».

Судя по всему, зайсан Джалчин был у степняков в большом авторитете, потому что тогда у Нитара хватило самообладания опустить ружье и, буркнув «Убирайся!», уйти в юрту. Переводчик вскочил на коня и, дав шенкеля, ускакал в степь.

Но безумие, все сильнее овладевавшее степным царевичем, пересилило разум уже на следующий день. Ещё до рассвета он велел приближённым седлать коней и повёл отряд по степи невесть куда. А когда Джалчин поинтересовался, куда же они едут, Нитар лишь скользнул по нему безумным взглядом и, скрипнув зубами, велел ехать вперёд. А когда озадаченный зайсан отдалился от него на два корпуса лошади, убил Джалсина двумя выстрелами из пищали в спину.

Лицом к лицу не осмелился.

А ехал отряд к русской слободе Тишанке, где, как предполагал Нитар-Доржи, должен был заночевать русский переводчик.

Безумный царевич не ошибся: Бакунин действительно был в Тишанке и выехать из неё не успел — люди Нитара взяли слободу в осаду.

Казалось, смерть играет с Бакуниным, как кот с мышом, отпустив на секунду, снова подгребает к себе лапой. Вот она вновь посмотрела ему в глаза, и на сей раз некому было заступить ей дорогу: никто из калмыков не желал примерить на себя судьбу Джалсина.

Спас Бакунина не калмык, а русский. Избавление пришло, как в кино, в последнюю секунду. Буквально накануне калмыцкого штурма слободы к Тишанке подошёл посланный губернатором Волынским отряд под началом донского старшины Осипа Поздеева. Калмыкам пришлось отступить, хотя их предводитель и успел утолить свою жажду крови: шестеро жителей Тишанки, не вовремя покинувшие свои дома, были пойманы калмыками и собственноручно заколоты их предводителем.

После этого поражения Нитар-Доржи обезумел окончательно, хохочущим демоном он метался от Волги до Дона, сея огонь и смерть: «По донским городкам на пашнях и в лесах многих мужеска полу колол, а женска, в том числе и сущих младенцев, пересквернил, и лошадей и скот отгонял, где сколько найти мог, также многих и из калмык побивал до смерти». Дело дошло до того, что Нитар попытался напасть на губернатора Волынского, ехавшего водным путем из Царицына в Дмитриевск. Русские войска, отправленные губернатором на подавление мятежа, положили около сотни калмыков да шесть десятков захватили в плен, но самого Нитара-Доржи взять не сумели. Даже несмотря на то что Нитар-Доржи был наголову разбит подполковником Заозерским, и «как у них был бой владелец Нитар-Доржа без ружья и без платья, наг, только в одних штанах и без шапки и бос и не на оседлой лошади со оставшими своими калмыками о два конь побежал в степь». Там и ушёл от погони.

Известное дело, калмыка в степи ловить — это примерно, как рыбу в речке голыми руками хватать. Здесь без хитрости не обойтись, здесь крючок нужен.

И крючок был найден.

Нитара-Доржи по наущению уже отставленного русского губернатора Волынского удавили в юрте шёлковой лучной тетивой родные братья во главе с Дасангом. Причём взяли мятежного хана с большим трудом: «Чрез великую силу его связали, и хотел де Дасанг его живова к губернатору прислать, но будто он противу четверых зело долго боронился силою своею, отчего и надсадил себя и так уже будто лежа связаной умер».

Удавили не из страха, а спасая себя и свой народ. Как писал сам Бакунин, Дасанг, видя многочисленность российских войск, направленных против калмыков, и понимая, что Нитар вот-вот раздует всеобщее восстание, которое ничем, кроме тотальной резни калмыков русскими солдатами закончиться не может, «принужден брата своего Нитара-Доржу за вышеписанные многие его злодейства удавить, и сам приехал к губернатору Волынскому с раскаянием о разорении братьев своих, все вины возлагая на умерщвлённого брата своего Нитара-Доржу».

14 сентября бывший губернатор самолично осмотрел привезённый труп внука хана Аюки и, убедившись, что враг мёртв, велел похоронить. Вскоре Волынский отбыл в Казань, куда ещё в июле указом Сената был переведён губернаторствовать, и задержался в Астрахани исключительно для того, чтобы свести счёты. Таковы были нравы в тот жестокий век, что даже высший государственный сановник в просвещённой империи месть ставил превыше службы.

Уехал из Астрахани и бывший переводчик Бакунин, только не в Казань, а в Петербург. Пути Волынского и Бакунина разошлись навсегда: Василий Михайлович был уволен с должности переводчика при губернаторе и переведён на службу в Коллегию иностранных дел секретарем Калмыцких дел.

Такова была награда государева за всю его тайную службу. Не поскупились, надо признать. Известно же за богом молитва, а за царем служба не пропадёт. Бакунина перевели в столицу, дав ему неплохую должность.

Государство свою благодарность высказало, но это всё, чем оно могло отдариться. Остальное надо было делать самому


Обитатели Тартарии (слева направо): якут, калмык, остяк, тангут. Гравюра из книги: N. Witsen. Noord en Oost Tartarye. Amsterdam, 1692

Враг народа

Что делать, если твоя жизнь кончена в 26 лет?

Разведчик — профессия одноразовая. В случае провала он выгорает как фальшфейер дочиста, до утилеобразного состояния. И больше его использовать в привычном качестве нельзя. То есть теоретически можно, но на практике никто этого делать не будет. Можно, наверное, и заново снарядить выгоревший фальшфейер, но гораздо проще распаковать новый. Так и с разведчиками: по старым тропинкам ему вход заказан навсегда, а менять специализацию на какую-то принципиально иную дорого, долго и неразумно — проще нового подготовить. На то, чтобы подготовиться к работе «на калмыках», у Бакунина ушла вся его предыдущая жизнь. Что же ему теперь татарский учить, чтобы за Волынским в Казань ехать? Глупо.

А с другой стороны, наш герой больше ничего не умел в жизни, кроме как работать «на земле». Значит… Значит, надо всё начинать с нуля и осваивать новую профессию.

Когда я говорил, что путь в калмыцкие улусы был Бакунину заказан, я ничуть не утрировал. Для пояснения расскажу один случай.

Несколько лет спустя, в 1731 году, он, уже в качестве работника МИДа, сопровождал китайское посольство, отправленное императором Поднебесной к калмыкам. Заметьте, не в Российскую империю, а к калмыкам: это немного объясняет уровень реального «подданства» кочевого народа. Бакунин, естественно, сопровождал китайских послов не просто так: его задачей было сбить у китайцев желание к дальнейшему развитию международных связей с русскими кочевниками. Посольство неспешно двигалось к Саратову, и Бакунин охотно объяснял послам, что едут они к сущим дикарям, дел с которыми лучше не иметь, так как у «того калмыцкого народа обхождение во всём подобно зверскому, а не человеческому». На самом деле русский дипломат намеренно тянул время, дожидаясь, когда новый астраханский губернатор Иван Измайлов провозгласит Церена-Дондука ханом.

Бакунин должен был довести китайцев только до Саратова, но там внезапно выяснилось, что Василий Беклемишев, ещё один давний спец по калмыкам, который должен был принять у тёзки посольство в Саратове и везти его дальше в улусы, заболел и ехать не сможет. Измайлов же уже отбыл в Астрахань. Казалось бы, кому, как не Бакунину, с его опытом и языком, вести китайцев к калмыкам? Ан нет, в письме, отправленном нашим героем из Саратова, явно сквозит растерянность и даже испуг (хотя, как мы помним, он был далеко не робкого десятка).

Бакунин пишет, что китайских послов держать дальше в Саратове нет нужды и причины, но если с ними придется ехать ему, то могут случиться «нежелательные конфузы». Во-первых, пояснял Бакунин, «калмыцкие владельцы ко мне злы и потому мои к ним представления действа иметь не будут, и до своих с китайцами конференций могут меня не допустить». Во-вторых, «хотя б я того от них и домогся, но оные по своей злости при китайцах не будут меня с таким почтением принимать, как надлежит присланного от двора». В конце письма он честно предупреждал царских сановников: «И тако надо мною хотя б и иного ничего не учинилось, но и интересом Ея Императорского Величества никакой пользы учинить будет невозможно, точию при таких чюжестранных послах могут учинить тем государственной стыд, за что и без ответа пробыть не могу».

Как мы видим, Бакунин честно описывает ситуацию, не особо себя щадя, — ехать мне нельзя, потому что пользы от меня на переговорах быть не может. Даже если и жив останусь, почти наверняка при иностранных послах устроят мне такое унижение, которое я без ответа оставить не смогу, дабы не уронить престиж императрицы русской.

Что же произошло, за что калмыки были так злы на Бакунина? Всё объясняется просто.

Нитар-Доржи, которого при жизни мало кто любил, и даже родные братья ненавидели и боялись, после смерти стал легендой. В самом прямом смысле слова именно Нитар-Доржи является прототипом главного героя едва ли не самой знаменитой калмыцкой легенды о Миитр-Доржи-нойоне. Легенде, которую калмыцкий народ хранит в памяти уже практически триста лет.

Очень уж красивая тогда получилась история. В ней есть всё, что требуется для эпического сказания: и неистовый герой, и несметные полчища врагов, и беззаветная храбрость, и безнадёжная борьба, и людское коварство, и предательство братьев. Ну а Бакунину, сами понимаете, в этой пьесе могла быть отведена только одна роль — того самого коварного злодея. Стоит ли удивляться, что практически все калмыки ненавидели скромного переводчика лютой ненавистью?

Он прожил ещё много лет, наш бывший переводчик и бывший разведчик. Новую профессию освоил — всегда был смышлён и трудолюбив. Служил честно, потихоньку продвигался по служебной лестнице. В 1748 году запросился в отставку по причине преклонных годов, предложив вместо себя своего сына Петра. Детей Василий, как и положено было в бакунинском роду, к службе на калмыцкой ниве выучил превосходно. Но не сложилось, не пустили тогда Василия Михайловича на покой. Сбылась его давняя мечта, стал он незаменимым: не было тогда в России человека, который знал бы калмыков лучше, чем он. Вот и упросили тогда большие люди порадеть еще маненько Отечеству.

«Маненько» растянулось чуть не на четверть века, до времен Екатерины. Именно Бакунин сделал в 1761 году представление Коллегии по поводу дальнейшего управления калмыками, а позже, уже после свержения Петра III и воцарения немки, разработал по просьбе императрицы проект полной реорганизации системы функционирования калмыцкого самоуправления и русского контроля над ними. Именно на основании этого доклада Екатерина II и написала грамоту от 12 августа 1762 года, которая была отправлена ханскому наместнику.

Умер Василий Михайлович в 1766 году в чине действительного статского советника, на четвертой ступени Табели о рангах, в генеральских чинах. Оставил троих сыновей — Петра-старшего, Петра-младшего и Михаила, которые тоже немало преумножили бакунинский род. Род, давший России государственных деятелей и учёных, литераторов и бунтарей, самым известным из которых является праправнук нашего героя. Тот самый, личный враг Карла Маркса, теоретик и один из создателей анархизма Михаил Бакунин.

Но вот что забавнее всего. История — дама с хорошим чувством юмора, и её выверты частенько демонстрируют тонкую иронию. В исторических анналах остался не разведчик Василий Бакунин, даже не государственный деятель и уж тем более не астраханский переводчик.

Остался писатель и этнограф Василий Бакунин, автор книги «Описание калмыцких народов, а особливо из них торгоуцкого, и поступков их ханов и владельцев». Книги, без которой невозможно представить себе изучение этого этноса. По иронии судьбы именно этот ненавидимый враг калмыков, всегда игравший на русской стороне и расстроивший немало планов калмыцкой верхушки, сохранил их историю и стал основоположником не только отечественного, но и мирового калмыковедения.

Что тут скажешь, кроме как «причудливо тасуется колода»…

[1] Паншин городок — казачий городок на левом берегу Дона, построенный на острове и окружённый тыном. Был резиденцией Степана Разина, в годы Булавинского восстания стал ареной ожесточённых сражений.

оригинал здесь

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи