PostHeaderIcon Первая критическая статья

У меня знаменательный день — недописанная еще книга удостоилась первой критической статьи. Кому интересно — ниже мнение моего старого друга и однокашника Максима Сороквашина. Разбор идет в основном в экономической плоскости.

Не буду подробно спорить и аргументировать, скажу лишь, что я пытался не сколько доказать, что никакой экономической подоплеки в нашем проникновении в Среднюю Азию не было (такого просто не бывает, экономика есть всегда), сколько не согласиться со старой и до сих пор часто актуальной концепцией о том, что наше вторжение было следствием экономических причин. На мой взгляд, дело было ровно наоборот — сперва состоялось проникновение, а потом под него уже стали подверстывать экономику. В общем, читайте коль есть охота:

____________________

Вадим! В своей работе ты делаешь однозначный вывод: «… никаких экономических причин завоевывать Среднюю Азию в середине XIX века не существовало».  Но мне кажется что аргументы, которые ты приводишь, недостаточны для такого однозначного вывода, более того, некоторые из них можно вполне обратить в пользу вывода о присутствии экономических причин завоевывать Среднюю Азию.

Прокудин-Горский. Доставка хлопка в завод (Мургабское имение)

Прокудин-Горский. Доставка хлопка в завод (Мургабское имение)

Прежде всего, говоря об экономических причинах, по моему, необходимо рассматривать этот вопрос с т.зр. (говоря по старому) политэкономии. Т.е. не просто баланс «вложили столько-то, получили столько-то – прибыль такая-то, стоило ли завоевывать Среднюю Азию??», или «..группа товарищей-текстильщиков вложили столько-то в завоевание Хивы – а там оказывается хлопок неподходящий, надо еще вкладывать либо в замену оборудования либо в замену сортов хлопка, и кто вообще втянул нас в это дело и нужна ли нам была эта Хива?». Необходимо посмотреть с т.зр.  развития российского капитализма, взаимоотношения  российского капитала и государства, необходимость внешней экспансии для защиты и продвижения экономических интересов влиятельных сил российской экономики, политики и общества того времени и т.д. Хотя, конечно, раз мы говорим об экономике, в конце концов,  всё равно всё сведется к балансу «потратили – получили», но более сложным путем и, соответственно, более опосредованно влияя на решения и действия основных экономических и политических игроков (вопрос же о «Большой игре») того времени.

Итак, аргументы об отсутствии экономических причин завоевывать Среднюю Азию в середине XIX века:

Собственно говоря, основной твой аргумент  —  «Мизерность текущих торговых отношений  России и Средней Азии (1-3% в внешнеторговом обороте России) как доказательство отсутствия экономических причин завоевания Россией Средней Азии». Логика аргумента, как я понимаю, следующая: уровень импорта-экспорта отражает уровень экономических отношений между странами. Высокий уровень экономических отношений приводит к формированию в стране влиятельных сил, имеющих в стране-контрагенте свои экономические интересы и заинтересованных в их защите. При определенном уровне экономических отношений влияние данных сил вырастает до способности  заставлять родное государство, в случае необходимости, защищать свои экономические интересы силой, вплоть до завоевания и колонизации «младшего» партнера. Т.е. в данном аргументе в качестве экономических причин колонизации выступает защита текущих экономических интересов определенных отечественных экономических игроков. Степень влияния данных игроков опосредованно отражается в текущем торговом балансе по принципу: «Чем выше уровень текущих торговых отношений – тем глубже текущее экономические отношения – тем экономически мощнее игроки, получающие выгоду от данных экономических отношений – тем сильнее их текущая политическая влиятельность – тем выше вероятность силовых действий государства по защите экономических интересов данных игроков, вплоть до возможности завоевания и колонизации».

Данный аргумент хорошо работает в таких примерах, как  завоевания Индии, Северной Африки, действий европейцев в Китае (вплоть до сер. 20 в), «доктрине Монро»…

Но встречный вопрос: а насколько сильны были торговые отношения (желательно в процентах от совокупного внешнеторгового оборота)  Испании и инков, Англии и ирокезского союза, Англии и Австралии, США и Гавайского королевства, Португалии и Бразилии, Голландии и Явы, Португалии, Голландии и побережья Западной Африки, США и Японии перед колонизацией первыми вторых (или в случае США и Японии – силовому принуждению к торговым отношениям)? Какие статьи импорта и экспорта африканской торговли заставили европейские державы устроить гонку по колониальному разделу Африки в 19 в.? Какие текущие экономические отношения защищал коммодор Перри в Японии?

Во всех указанных примерах текущий торговый оборот между сторонами перед колонизацией был около 0. Следовательно, исходя из твоей логики «Мизерность текущих торговых отношений как доказательство отсутствия экономических причин завоевания….» мы можем смело заявить, что в  данных примерах экономических причин для колониальных действий не было. Но душу терзают какие-то смутные сомнения. Нет, конечно, в случай с Гавайями можно объяснить чистой геополитикой – нужна база на Тихом океане, пляжи и курорты – приятный бонус. Западная Африка – тоже геополитика с экономическим уклоном – нужны опорные пункты для контроля над атлантическим путем в Индию. Работорговля развивалась позже с появлением рынка сбыта в Америке. Ява – чуть сложнее –  первоначальный посыл вроде бы экономический – уничтожение торговых конкурентов, но все-же военно-силовая конкуренция не совсем экономика, в лучшем случае геоэкономика. Австралия, Сев. Америка – нужна просто новая территория для эмиграции не вписавшихся в отечественную систему элементов, туземцы же – всего лишь неприятный сопутствующий фактор. Т.е. здесь мы можем сказать о прежде всего демографической или социальной политике, экономические факторы на десятом месте.

Но захват инков. В основе действий испанцев лежали абсолютно экономические мотивы, при этом экономические на самом примитивном уровне: заработок путем чистого военного грабежа. Но данные первобытно-экономические мотивы почему-то никак не отражены в статьях  торгового баланса между Инкской и испанской империй (до завоевания), зато очень хорошо видны после. Что, можно сделать вывод об отсутствии экономических причин и лишь захватив чужую территорию, испанцы стали думать, что же делать и начали импортировать драг металлы? Да вроде бы прочие письменные неэкономические источники вполне адекватно свидетельствуют о явных примитивно-экономических мотивов (которые опять же почему-то не отражаются в текущем торговом балансе).

Бразилия. Инкское государство, по крайне мере, было реальным и достаточно мощным политическим и экономическим формированием. Торговые отношения между испанцами и инками до похода Писарро в принципе могли иметь место (хотя бы и опосредованно).  Во всяком случае, если не товары, то оспа от испанцев к инкам пришла. Но в Бразилии никаких государств не было, а было  только «много-много диких обезьян» и некоторое количество диких (без всякого расизма) туземцев. Т.е. торговый баланс просто в принципе не существовал. Однако, действия португальцев в Бразилии изначально мотивировались (аналогично испанским) примитивно-экономическими причинами: найти свое Эльдорадо и заработать с помощью силового грабежа. Причины экономические? – экономические (более того, лежащие на поверхности).  Отражены в торговом балансе? – нет, так как торговли между «бразильцами» и португальцами не было. Португальцы потратились? – да, так как Эльдорадо не нашли и грабить оказалось нечего. Доход попер и колония вышла на «самоокупаемость» только  некоторое время спустя, после  хозяйственного освоения территории, вплоть до привоза кофейных растений и рабов из Африки, и  превращения Бразилии в крупнейшего поставщика кофе. Следовательно, по аналогии с твоим среднеазиатским экономическим описанием, мы можем сказать об отсутствии экономических причин завоевания Бразилии. И последующая схватка португальцев и голландцев за Бразилию – всего лишь военные, политические, геополитические и пр. разборки, но ничего экономического. Абсурд? – абсурд, так как экономическая (даже примитивно-экономическая) мотивация португальцев видна невооруженным глазом (если, конечно, не закрывать глаза статьями торгового баланса) (да и схватка голландцев и португальцев чистая экономика – голландские Ост и Вест – Индские компании без надежды на хорошую и быструю прибыль в то время палец о палец не ударяли).

Но ладно времена конкистадоров. В конечном счете – эпоха первоначального накопления, становления мировой капиталистической системы со всеми прелестями авантюризма, насилия,  революции цен и пр. Тогда все дышало надеждами на сказочное обогащение со всеми вытекающими… 19 в. – время другое, капитализм встал на ноги, международные отношения институционализировались, действия и отдельных игроков и крупных держав стали рациональными. Соответственно, в этот период текущие экономические отношения приобрели положенное влияния на международную политику, в т.ч. колониальную. Следовательно, при анализе колониальных действий данного периода мы можем вполне закономерно использовать данные текущего торгового баланс.

Но как быть с экспедицией Перри в Японию? Торговых отношений 0 (не считая краткого периода нач. 19 в.). Текущий торговый баланс нулевой. Динамика торговли за последние 40 лет – нулевая. Т.е. если формально следовать твоей логике — экономических причин для экспедиции Перри не было.  Смешно. Экспедиция Перри – яркий пример чистой капиталистической колониальной (точнее даже неоколониальной) политики – военно-силовое завоевания рынка сбыта.

А гонка колониального раздела Африки? Экономические причины – на поверхности – захват   природных ресурсов. Более того, действия колониальных держав временами можно описывать в рамках экономико-психологической теории бума на фондовом рынке (особенно если очистить от идеологической шелухи, типа «необходимость жизненного пространства», «бремя белого человека» и пр., а в глубине один лозунг: хватай быстрее, пока другие не заняли, потом разберемся). Но формально по текущему балансу – экономических причин нет.

Таким образом, в колониальной истории Нового времени мы находим примеры, когда аргумент «Уровень текущих торговых (и более шире) экономических отношений (выраженных в статьях текущего торгового баланса) как доказательство присутствия-отсутствия экономических причин колонизации» вполне адекватно описывает действительность, так и примеры, когда данный аргумент неадекватен.

Не является ли это свидетельством того, что аргумент «Уровень текущих торговых (и более шире) экономических отношений (выраженных в статьях текущего торгового баланса) как доказательство присутствия-отсутствия экономических причин колонизации» нейтрален (т.е. одни и те же цифры можно трактовать как за так и против), не самодостаточен (т.е. сам по себе не может являться доказательством, а только в контексте исторических событий) и, как минимум, неоднозначен?

Мне кажется — является. И причина этого — статичность (или недостаточная динамичность) аргумента, в том виде, как ты его представляешь. Ведь что могут сказать текущие статьи импорта и экспорта товаров и капитала? То, что текущие экономические отношения находятся на таком-то уровне. Можно посмотреть цифры предыдущих лет. Отсюда мы сделаем выводы о динамике и тенденциях экономических отношений. Но это все равно часто недостаточно для решения вопроса об экономических причинах тех колонизации, потому что нет очень важного компонента – будущего.

Ведь капиталистическую колонизацию, с т.зр. экономических игроков, можно рассматривать как экономический проект по экономическому освоению и дальнейшей эксплуатации определенной территории. Освоение и организация эксплуатации требует определенных затрат (часть которых желательно переложить на третьих лиц, например родное государство), и существует надежда на получение хороших прибылей (с большей частью которых желательно не делиться с третьими лицами). Будет ли освоение и эксплуатация представлена в виде колонии, полу-колонии или просто торговых привилегий зависит от соотношения затрат-прибылей и политических и военных возможностей родного государства и страны-контрагента. И, как во всяком проекте, расчет прибылей может опираться на текущую экономическую информацию (тот же торговый баланс), а может опираться на надежды, слухи, разведданные, примеры других (теория «бума») и т.д.

Следовательно, аргумент «торгового баланса» необходимо расширить, рассматривая его как до, так и после колонизации. А при более широком временном промежутке, с учетом качественного изменения политических условий (процесс колонизации)  аргументы с импортом выглядят уже довольно неоднозначно, и поле для трактовки данных торгового баланса становиться очень широким.  Например, вот как можно трактовать твои данные по поставкам хлопка. До захвата – доля среднеазиатского хлопка в общем импорте хлопка в Россию — в среднем (без учета периода гражданской войны в США) – 0,5 – 1,7%. В 90-е г. 19 в – среднеазиатский хлопок уже занимает 10% российского рынка и это только начало. Налицо активная эксплуатация российским капиталом зависимой территории. Не зря российские промышленники были кровно заинтересованы в военной экспансии Российской империи в Среднюю Азию.

«С импортом, думаю, понятно» Что с экспортом? С твоими  цифрами по экспорту все ясно –  промежуток 1851 – 67 г. недостаточен для обоснования любого вывода: что об отсутствии экономических причин завоевания, что о присутствии. Собственно говоря, цель: «запрудить русскими изделиями Среднюю Азию, благо здесь конкурентов не бог знает сколько» (Цит по Кагарлицкий Б.Ю. Периферийная империя), вообще не требует обоснования реальными цифрами: ведь это же желание, а желание может покоится на реальных цифрах, а может и на нереальных (надежды, русская мечта о сказочно богатом Востоке и т.д.). Но данное желание  («запрудить русскими изделиями Среднюю Азию…) на чем бы оно не покоилось, вполне экономическое, и если оно лежало в основе экспансии, значит, данное желание вполне возможно трактовать в качестве экономической причины завоевания Средней Азии.

По поводу лирики. Твои лирические отступления сформулированы не совсем корректно. «Ну, вообще-то новые рынки сбыта обычно нужны, когда свой внутренний рынок уже насыщен товарами, а с этим, как всем известно, в России дела обстояли далеко не блестяще…».  С формальной точки зрения, можно подумать, что ты представляешь международную торговлю, как торговый обмен излишками (т.е. тех товаров, которыми уже насыщен внутренний рынок). Но торговля излишками — признак натуральной экономики, либо торговых отношений между социалистическими и капиталистическими странами (например, когда СССР закупало зерно, то он его закупал не потому, что было выгодно,  специализируясь, скажем, на добыче нефти, продавать ее и покупать продукцию специализации других стран, в т.ч. зерно;  а потому, что Советский Союз пополнял нехватку собственного производства зерна, вне зависимости от текущей выгодности его производства). Россия 19 в. не была ни натуральной экономикой, ни социалистической, а, возможно, отсталой, полупериферийной, но капиталистической рыночной экономикой. А в капиталистической рыночной экономике происходит не обмен излишками, а торговля продукцией, на которых ты специализируешься. И выбор между внутренним и внешнем рынке (так же как выбором между торговлей около дома или на соседней улице) зависит не от степени физической наполненности внутреннего рынка, а от размеров  экономической выгоды. Т.е. если поставлять товар выгоднее на внешний рынок (и если есть возможности для этого), то производитель будет поставлять товар на внешний рынок вне зависимости от физического насыщения внутреннего рынка (пример – современный российский рынок нефтепродуктов). С этой точки зрения, знаменитое высказывание, приписываемое Витте: «Голодать, но продавать», надо, по-моему, рассматривать не как «людоедскую» характеристику царизма, которому так плевать на свой «народишко», что он поставляет хлеб на Запад даже в период голодовок; и не как «прото-сталинскую» идею  – голодаем, но получаем средства для модернизации. Это всего лишь честное описание текущей рыночной ситуации: экспорт зерна выгоден, и продукция хлебородных районов идет заграницу, даже тогда, когда в соседних губерниях существует физический дефицит хлеба. Так сказать: ничего личного, только бизнес. К тому же существует разница между физическим и экономическим насыщением. Голодающие не имеют средств, поэтому рыночный спрос не создают, и массовый голод вполне может сочетаться с экспортом хлеба, вследствие отсутствия спроса внутри страны. Следовательно, тяга к новым рынкам сбыта вполне может соседствовать с отсутствием насыщения товарами внутреннего рынка, вплоть до прямого дефицита на внутреннем рынке. (К стати сказать, один из основных тезисов концепции «Развитие российского капитализма не внутрь а вширь» — тезис об узости внутреннего рынка как причине внешней экспансии русского капитала).   Все зависит от  сочетания уровня прибыльности  внутреннего и нового рынков сбыта. А колониальная торговля, благодаря неэкономическим факторам, обычно значительно выгоднее торговли на внутреннем рынке (прибавим, сюда уже упомянутый выше традиционный русский интерес к «восточной» торговли и иллюзии по поводу сказочно богатого Востока).

По поводу «рынков сбыта с большим потенциалом потребления». Сравнивать «наших нищих русских мужиков» с «тамошними дехканами» не имеет смысла. Ни те, ни другие в то время не были основными прямыми потребителями импорта, даже если они и были абсолютным большинством населения. Ориентация на массовый спрос – черта скорее развитой экономики 20 в. В традиционных, феодальных и полупериферийных капиталистических экономиках устойчивый спрос на импорт создают высшие слои. Например, какой бы уровень жизни не был у крепостных России 18 в., устойчивый спрос на французские товары и  учителей в России существовал (и создавали его помещики). А нищета (по сравнению с Германией) основного российского населения в 90-х г. 20 в. не мешало растущим поставкам  в Россию «Мерседесов» представительского класса. Более того, благодаря усиленной эксплуатации большинства населения высшими классами, спрос на импорт в таких обществах малочуствителен к росту цен (зато рост импортных цен хорошо чувствует большинство населения — основной источник средств для покупки импорта высшими классами — по принципу: «Папа, цены на водку повысились. Теперь ты будешь меньше пить? – Нет, сынок, теперь ты будешь меньше есть»). Богатство высших слоев Бухары, Хивы, Коканда того времени, их способность и возможность эксплуатировать свое населения  (плюс традиционный русский интерес к сказочному Востоку) вполне позволял русскому капиталу надеется встретить в Средней Азии «рынки сбыта, если не с большим, то все равно, с потенциалом потребления». Косвенным доказательством данных надежд можно найти в лекции Витте великому князю Михаилу Александровичу, в которой отмечается, что Российское правительство после завоевания Средней Азии и  усиленного проникновения в Персию сразу же приняло «… целый ряд мер к обеспечению за нами восточных рынков и облегчению нашим промышленникам выдерживать на этих рынках иностранную конкуренцию…». Так, например, был запрещен транзитный провоз иностранного товара через Закавказье в Персию. Данный транзит (с проведением ж/д пути между Батумом и Баку) «…должен был значительно увеличиться, обещая иностранным товарам конкуренцию с нашими в Персии и угрожая русским произведениям подобной же конкуренцией и в средней Азии…». Бухарское ханство было «включено в нашу таможенную черту» (т.е. в Среднюю Азию пришел российский протекционистский тариф). «Товары европейские и англо-индийские не допускаются к ввозу по означенной (афганской) границе, за исключением некоторых фруктов, пряностей и драгоценных камней, облагаемых пошлиной по особому тарифу…» (т.е. тех товаров, которые покупались русскими). (См. подр. Витте  С.Ю. Конспект лекций о народном и государственном хозяйстве, читанных его императорскому высочеству великому князю Михаилу Александровичу в 1900-190 г.).

К стати, небольшое отступление, показывающее, что в колониальной торговле подход к вопросу о   рынке сбыта с потенциалом потребления немного отличается от подхода в современной экономике потребления. Возьмем сезонную торговлю с северными народами в 17-нач 20 в. Принципиально, уровень дохода, скажем, чукчей, значительно ниже уровня дохода среднего европейца или американца. К тому же за товар европеец или американец расплачивается  деньгами, а чукча – продуктами охоты, рыболовства или промысла, которые необходимо еще превратить в деньги.  Исходя из этого, кажется, что ружья, зеркала, бусы, патефоны, одеяла и пр. выгоднее продавать в Европе или Америки. Однако, купцы, преодолевая все тяготы северного морского путешествия, все равно стремились достичь северных земель для торговли. Ответ на поверхности – благодаря внеэкономическим факторам северная торговля была суперприбыльна и, даже с учетом всех тягот и потерь, необычайно обогащало удачливых торговцев.

Вопрос о дотационности региона. Ты сам утверждаешь, что доход, хоть и через длительный промежуток – но пошел. Следовательно, возможно такая трактовка: экономическая эксплуатация новых колоний через определенное время принесла свои плоды. В начале XX в. Туркестан вышел на полную самоокупаемость. Конечно, доход попер не сразу, но просто среднеазиатский проект (в отличие от инкского проекта Писарро) был проектом с более длительным возвратом инвестиций. Тем более затраты в основном, легли на государство, а доход имел конкретную направленность.  Возможно, экономические игроки немного ошиблись в расчетах, но, в любом случае, российскому капиталу было экономически выгодно закрепление Российской империи в Средней Азии.

Таким образом, твой  вывод: «… никаких экономических причин завоевывать Среднюю Азию в середине XIX века не существовало…» базируется на аргументах, которые: а) недостаточны, б) нейтральны в) неоднозначны. Более того, при некоторых манипуляциях твои аргументы можно использовать в качестве доказательства существования экономических причин завоевывать Среднюю Азию, вписав их в одну из «экономических (точнее политэкономических)» концепций завоевания.

Возьмем, например, традиционную марксистко-ленинскую концепцию «Развитие российского капитализма вширь, а не внутрь», немного модернизировав ее с помощью мир-системного подхода.

Вот как все можно представить:

С середины 19 в. происходит очередная трансформация капиталистической мир-системы. Появляются новые претенденты на место в “центре”  — США и Германия. В капиталистическую мир-систему довольно успешно рвется Япония. Многие полу-периферийные и периферийные участники мир-системы также пытаются улучшить свое положение в системе и занять более выгодную позицию в мировом капиталистическом разделении труда. Интенсифицировалась мировая колониальную политика, так как именно в колониях капитал многих стран видел источники дешевых природных ресурсов и гарантированные защищенные рынки сбыта своих товаров, считая это необходимым условием для своего развития и успеха в жесткой конкурентной борьбе за лучшее место в капиталистической мир-системе.

Не осталась в стороне  и Россия. К 70-м г. 19 в. Российская империя, оправившись от Крымского поражения и укрепив себя реформами, вернулась на мировую политическую и экономическую сцену в качестве активного игрока. Но успешному развитию российского капитализма препятствовала узость внутреннего рынка и частичная зависимость от внешних ресурсов (напр., развивающаяся легкая промышленность России (а знаменитые «русские ситцы» действительно были локомотивом тогдашней экономики страны, примерно тем же, чем сегодня является нефть) на 100 % зависела от импорта хлопка). Русская промышленность отчаянно нуждалась во внешних рынках сбыта и внешних источников дешевых ресурсов. Однако выдержать заграничную конкуренцию с Британией, США, Германией и др. развитыми странами, в которых обширный внутренний рынок и доступ к дешевым ресурсам (США – свои и южно-американские, Германия, а особенно Британия – колониальные) гарантировали массовое производство и возможности завоевания внешних рынков, без помощи родного правительства было чрезвычайно трудно. Русскому капиталу требовалась защищенность внутреннего рынка, экспансия на внешний рынок и поддержка государства. В этих условиях феномен “развития российского капитализма вширь, а не внутрь” стал своего рода “историческим компромиссом” между царизмом и русским капиталом. Царизм, со своей стороны, расширяя своими «фирменными» методами (номинирования русского императора в качестве верховного правителя, справедливого арбитра и защитника для новых подданных,  инкорпорация “местной” элиты в господствующие классы российской империи с сохранением привилегий, невмешательство в частную жизнь мусульманского общества и т.д.) границы Российской империи на восток и юг, обеспечивал при этом русскому капиталу в новых внутренних колониях защищенные рынки сбыта и источники дешевых ресурсов. Русский капитал – оказывал финансовую, материальную и моральную поддержку внутренней и внешней политике царского правительства, не покушался на самодержавную власть российского императора и отказывался от вмешательства в политическую жизнь России.

Утвердившись на новых землях, русская правительство сразу же приняло «… целый ряд мер к обеспечению за нами восточных рынков и облегчению нашим промышленникам выдерживать на этих рынках иностранную конкуренцию…» (Витте  С.Ю. Конспект лекций о народном и государственном хозяйстве, читанных его императорскому высочеству великому князю Михаилу Александровичу в 1900-190 г.). Так был запрещен транзитный проход иностранного товара через Закавказье в Персию и Ср. Азию (тем самым восточная торговля в России переходило полостью под русский контроль), новые владения были включены в российскую таможенную систему (протекционизм), запрещен ввоз европейских и англо-индийских товаров через афганскую границу. Этим самым, Российская империя четко показало, в чьих интересах она действует. Забота родной власти не осталась незамеченной.  Вслед за русскими солдатами  в Бухару, “манившую московских купцов еще во времена Афанасия Никитина”, пришел русский капитал, по-хозяйски распоряжаясь и трансформируя под себя экономическую жизнь региона.

Например, развивающаяся легкая промышленность России (а знаменитые «русские ситцы», как уже упоминалось, были локомотивом тогдашней экономики страны, примерно тем же, чем сегодня является нефть) на 100 % зависела от импорта хлопка. При подавляющая часть хлопка шла из европейских стран-конкурентов: так в 1868 г. импорт хлопка из Англии составил 47,4 % от всего привоза, из Германии – 46,9 %. прямо из США – 5 %. Евро-зависимость от поставок мешало нормальному развитию российской легкой промышленности, временами даже угрожая ее существованию. Так во время гражданской войны в США цены на хлопок на ливерпульской бирже взлетели в 5 раз, но Россия была вынуждена покупать хлопок даже по таким баснословным ценам, так как технологически зависело от американского и британского хлопка. Русская промышленность отчаянно нуждалась в собственном хлопке (либо в поставках из полностью контролируемого региона). Средняя Азия, в этом смысле, была манной небесной для русских фабрикантов. В то время оборудование русских фабрик не было рассчитано на среднеазиатский хлопок (слишком короткое волокно). Но полностью менять оборудование и технологию – слишком дорого, легче (с помощью государства) поменять хозяйственный уклад в колониях. И русский капитал сделал то, что делал португальский капитал в Бразилии (завезя кофе и превратив Бразилию в крупнейшего поставщика кофе), голландский на Яве, Британский в Индии и т.д. – эконмическими и внеэкономическими методами заставил местное традиционное хозяйство производить то, что нужно новым хозяевам. Уже в 90-х г. 19 в.  среднеазиатские хлопкоробы перешли на выращивание американских сортов и доля среднеазиатского хлопка на российском рынке возросла с 0,7% (1868 г.)  до 10 % с тенденцией последующего увеличения.

Пример с хлопком наглядно показывает, как русский капитал (аналогично западноевропейского у себя в колониях) экономическими и внеэкономическими методами трансформировал в новых владениях традиционное доколониальное хозяйство и насаждал производство того товара, который был ему нужен. Кроме того, пользуясь протекционистским покровительством государства, русские промышленники и торговцы активно старались «запрудить русскими изделиями Среднюю Азию, благо здесь конкурентов не бог знает сколько». Конечно, успехи русского капитала давались дорогой ценой: но платить по счетам приходилось собственному населению (как в метрополии, так и в колониях). Именно народам Российской империи (как напрямую, так и косвенно, ч/з налоговую систему российского государства) приходилось платить втридорога за отечественные товары на “защищенном”  рынке, содержание армии, военные походы, формирование и содержание бюрократии в новых владениях и т.д. Впрочем, в начале XX в. плоды экономической эксплуатации среднеазиатских владений стали поступать не только в кошельки капиталистов, но и в казну – Туркестан перестал быть дотационным регионам и вышел на самоокупаемость. Российская держава встала в один ряд с другими колониальными империями, отличаясь лишь фирменными особенностями  управления. Но данные особенности не могут заретушировать очень важный факт: российская колониальная экспансия на юг и восток имела глубокие экономические причины, связанные с общими тенденциями развития капиталистической мир-системы в сер. 19 в.!

 

Вот такую картина можно описать при использовании модернизованной маркисистко-ленинской концепции “Развитие российского капитализма не внутрь, а вширь”. Картина логична, адекватна, однозначна. При этом, что интересно, твои аргументы при использовании данной превратились в аргументы, доказывающие существование экономических причин завоевания Средней Азии. К тому же концепция “Развитие российского капитализма не внутрь, а вширь” давно вошла в научный оборот, общепринята и, в отличии от  твоей концепции “Бросок России на Юг, как историческая необходимость, обеспечивающая формирование современного единого российского государства от Балтики до Чукотки” более понятна в наше циничное время. (Так сказать, люди в Бухару  деньги шли делать – это понятно, а вот шли в Бухару, чтобы сделать Россию единой и процветающей – как то слишком идеологично, Да и вообще, зачем надо было лезть в эту Азию. Да и за Урал тоже. Париж значительно лучше).

Таким образом, при сравнении концепций, твоя концепция, по-моему мнению,  проигрывает “политэкономической”. И проигрывает она, не потому, что она хуже (мне, честно говоря? она больше нравиться), а (но это лично мое субъективное мнение), на методологическом уровне. Но не в смысле плохой методологической проработанности, а скорее не совсем удачной методологической подачи.

Впрочем, вопрос о методологии требует отдельного разговора. У меня есть пару мыслей. Если ты не против, я напишу отдельно.

Максим Сороквашин

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Комментарии (3) на “Первая критическая статья”

Оставить комментарий

Вы должны авторизоваться для отправки комментария.

Свежие записи